Андрей Анатольевич Посняков 
Довмонт. Неистовый князь

Историческая фантастика – 

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=27344598
«Андрей Посняков. Довмонт: Неистовый князь»: АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-106440-2
Аннотация

Дуй, ветер! Шумите, деревья! – под это языческое заклятье языческие жрецы бога Пикуолиса, повелителя смерти, приносят своему господину кровавые жертвы! На этом черном алтаре оказался и Игорь Ранчис, молодой аспирант из Санкт-Петербурга, явившийся в Литву, чтобы избавить свою семью от древнего родового проклятья, наложенного еще в тринадцатом веке первым литовским королем Миндовгом. Молодой человек отправился в Литву, взяв с собой любимую девушку…
И под гул языческих барабанов душа Игоря вселилась в тело его далекого предка, литовского кунигаса Довмонта, язычника, правителя, воина… и будущего псковского князя. Думать некогда – нужно защищать свою землю от многочисленных врагов, и в первую очередь – от рыцарей Тевтонского ордена. Не дремлют и родственники, прикидывающиеся друзьями, алчными глазами смотрят на власть и языческие жрецы.

Андрей Посняков
Довмонт: Неистовый князь

Выпуск 2 
Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону 
© Андрей Посняков, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018

Глава 1
Санкт-Петербург – Литва

– Дуй, ветер!
– Шумите, деревья!
– Радуйся, лес!
Били в ладоши жрецы. Извивались в мрачном танце юные девственницы-жрицы. Ухмылялся крепкий косматый старик с морщинистым темным лицом. Кругом горели костры, и тухлый запах смерти стелился над поляной и рекой, над орешником и старой ольхою, над всей пущей.
Девушки-жрицы упали на колени. Упали, изогнулись и застонали, славя жестоких древних богов.
В руках старика сверкнул изогнутый нож!
Перед ним, на жертвеннике, лежала распятая нагая дева. Юная красавица с синим взором и нежным, побледневшим от неописуемого ужаса личиком. Теплые светло-русые локоны, тонкая белая кожа, упругая, трепетно вздымающаяся грудь.
– Дуй, ветер!
– Шумите, деревья!
– Радуйся, лес!
Девушки-жрицы стонали все громче и громче! Били в ладоши молодые жрецы.
– Радуйся, лес! Радуйся, Пикуолис, властелин подземных чертогов и падших душ! Прими нашу жертву… Прими! Прими!
Изогнувшись в каком-то бесовском танце, старик вдруг сплюнул желтоватой пеной и, подскочив к девушке, со смаком вонзил нож ей в живот.

* * *

Какой вид открывался с обрыва! Невероятно красивый, захватывающий, волшебный, он манил вдаль, открывая взгляду аквамариново-синий простор озера, не очень широкого, но длинного, словно река. На противоположном берегу сразу же начинался лес: густой, смешанный – с вековыми елями, сумрачными осинами и небольшими вкраплениями белоствольных березок на опушках. Лес казался разным.
Вблизи, у самой воды – густо-зеленый, чуть подальше – желтоватый, а совсем далеко – пропадающий в туманной голубой дымке. Стоял июнь, и все вокруг утопало в медвяном многоцветье только раскрывшегося лета, залитого солнечным светом, таким ярким, что больно было в глазах.
На самой вершине обрыва – высокого, метров восемь – упрямо цеплялась за песчаную почву сосна. Кривые ветви ее напоминали разметавшиеся в каком-то жутком кошмаре руки, а серые корни – омерзительных змей, неведомо как вгрызшихся в землю. Или даже, скорей, они походили на серые пальцы полусгнившего, вылезшего из могилы трупа. Крепкие – не разожмешь, – эти корни-змеи поддерживали осыпающийся берег, и хотя сосна опасно кренилась к воде, выглядела она вполне устойчиво и, наверное, в чем-то красиво. Прямо под обрывом, внизу, у самой воды, торчали серые камни, судя по разбросанным вокруг щепкам, послужившие причиной гибели не одной местной лодки.
Однако сейчас озеро было спокойным. Волны почти не бились о берег, лишь иногда налетавшие вдруг легкие порывы ветра раскачивали ветки сосны да гнали по воде мелкую рябь.

– Нет, потрясное селфи будет! Говорю же, ага.
Девушка в узеньких рваных джинсах и кедах, в наброшенной поверх короткой маечки куртке, подбежала к сосне, встала на корнях на самом краю обрыва, вытащила из кармана айфон…
– Нет, правда, круто!
Невероятно красивая, юная, стройненькая, словно молодая березка, девушка, казалось, сошла прямо со страниц какого-нибудь глянцевого журнала. Несомненно, красавица привлекала внимание еще и нежными чертами лица, светлой, тонкой кожей и невероятно ясным взглядом больших серовато-голубых глаз.
Сделав пару снимков, она помахала рукой тем, что стояли невдалеке от обрыва. Трое парней и девушка – такая же красивая, тоненькая, голубоглазая, только волосы посветлей. Но все та же аристократическая изысканность, все та же светлая кожа, чуть тронутая первым летним загаром. Эта выглядела чуть помладше, но похожа на первую – очень! Скорее, это были родные сестры, да.
– Ну что ж, сестричка? Иди же сюда. А вы нас сфоткайте, парни.
– Ага.
Ожидая сестру, красавица чуть подвинулась, освобождая место… и в этот момент под ногами ее, прямо из-под корней, показалась отвратительная скользкая лента! Раздвоенный язык, холодные немигающие глаза, черная блестящая кожа…
Змея! Ядовитая склизкая гадина.
– Лаума-а!
Заметив опасность, девчонка испуганно дернулась. Серо-голубые глаза ее округлились, кеды соскользнули с корней…
– Ай!
Ухватиться покрепче за ветку… вот так… так… Хорошо! Было бы… Только ветка, увы, оказалась непрочной. Послышался противный треск, и юная красавица, не удержавшись, полетела вниз, прямо на камни.
– Лаума-а-а!
Не обращая внимания на змею, младшая сестренка упавшей подбежала к самому краю обрыва, глянула… и, всхлипнув, растерянно обернулась:
– Она… там… лежит… Надо бежать! Помочь!
– Да, да, бежим, Лайма.
Быстро оббежав обрыв, парни с девчонкой выбрались к озеру, к серым камням… Лаума лежала, раскинув руки, не шевелясь. В мертвых, широко раскрытых глазах ее отражалось высокое июньское небо. Все вокруг было заляпано кровью.
– Лаума-а, сестричка… – Лайма бросилась погибшей на грудь и, тут же отпрянув, в отчаянье закричала: – Не-е-ет!

* * *

«…в это же время король литовский Миндовг быль убит одним знатным литовцем, хотевшим завладеть королевством. Но сын короля, находившийся у русских и услышавший об убийстве отца, возвратился в Литву, чтобы отомстить за убийство отца. Всех христиан, которых он нашел пленными в своем государстве, он милостиво отправил назад в Ригу, к магистру. Но затем он дался в обман литовцам, составил с ними заговор и послал в том же году войско в Вик и Пернов и опустошил эти области в Сретение Господне. А неделю спустя…»

– Игорь! Да очнись же. Оторвись, наконец, от своих хроник.
Сидевший на лавочке молодой человек в светло-сером костюме и дорогих модных туфлях оторвал взгляд от ридера и улыбнулся:
– Рад тебя видеть, Олик!
– И я рада, что ты рад. Как ваши аспирантские труды? Вижу, и тут не дают покоя.
Стройная девушка лет двадцати в синих коротких шортиках и накинутой поверх надетой футболки кофте уселась на скамеечку рядом. Молодые люди поцеловались, и поцелуй вышел куда более долгим и жарким, нежели требовали бы приличия, из чего любой внимательный человек, несомненно, сделал бы вывод о том, что эта парочка – больше, чем просто друзья.
Так оно и было, молодой аспирант Игорь Викторович Ранчис и студентка-первокурсница Ольга познакомились еще полгода назад на дискотеке в студенческом городке и сразу же… нет, не переспали. Просто сразу же понравились друг другу, а переспали уже позже, месяца через три, что для торопливой питерской молодежи в общем-то нехарактерно. Тем не менее именно так все и произошло – чувства молодых развивались по нынешним понятиям медленно, зато по-старинному основательно и надежно. Несмотря на весь свой внешний лоск, Игорь Викторович вовсе не был вертопрахом, наоборот, считался человеком вдумчивым и серьезным. Аспирант на кафедре всеобщей истории РГПУ – куда уж серьезней! С виду, конечно, такого не скажешь – вполне себе обычный молодой человек двадцати трех лет от роду. Высокий блондин с серо-стальным взглядом. Модная аккуратная стрижка, холеные усики, небольшая «шкиперская» бородка, тоже холеная, на левой щеке – небольшая родинка. Игорь был из тех молодых людей, этаких «красавчиков», что обычно очень нравятся женщинам. Что и говорить, девчонки ему прямо на шею вешались: красивый, стройный, к тому же – из очень небедной семьи, что тоже немаловажно. Правда, вот – умный. Слишком умный – и это девчонок пугало! Ну, зачем же разговаривать с ними о «Теории полей», о Питириме Сорокине или о книге Лебона «Психология толпы»? Ладно еще – со студентками-гуманитариями, но с со всеми прочими – увольте! Наверное, во многом именно поэтому Игорь и не был до сих пор женат, кто знает?
Однако, похоже, все шло к свадьбе. Новая пассия Игоря, Ольга – Оленька или Олик, как он ее называл, – характер имела серьезный, к тому же была чудо как хороша. Тонкая аристократически хрупкая фигура, столь же аристократически-светлая кожа, лишь слегка подрумяненная холодным петербуржским солнышком. Чистое, слегка вытянутое, личико с тонкими нежными чертами обрамляли светло-русые локоны, с неописуемым волшебством гармонирующие с ослепительно-синим взором и легким румянцем на щеках девушки. Длинные волосы тепловато-мягкого оттенка добавляли к образу Ольги некую изысканную таинственность, женственность и нежность.
Происхождения, к слову сказать, Олик была самого что ни на есть простого: всю жизнь прожила с мамой в однокомнатной квартирке в Ивангороде. Мама работала в турфирме, заодно приторговывая продуктами из расположенной здесь же, за речкой, эстонской Нарвы. Не бог весть что, но на жизнь денег, в общем, хватало. В том числе – и на учебу Ольги.
– А я «Социологию» на пятерку сдала, вот! – закинув ногу на ногу, Ольга показала Игорю язык и весело засмеялась.
– Что, прямо так на экзамен и пришла? В шортиках? – улыбнулся молодой человек.
– Да нет же! Экзамен-то еще с утра был.
– Что же сразу не позвонила, не похвасталась?
– Я звонила, – девчонка сверкнула глазами и тут же нахмурилась. – Несколько раз звонила, чес-слово. А вот ты – отключен был.
– Так у нас заседание кафедры было… Ой! Забыл ведь включить – вот безголовый.
Игорь быстро вытащил смартфон и, включив звук, глянул на экран:
– И впрямь звонила.
– Когда я тебя обманывала? – шутливо обиделась Ольга. – Не доверяешь, да?
– Почему же? Доверяю.
– Не доверяешь, не доверяешь, не доверяешь!
– Да нет же, нет!
– Чес-слово?
– Чес-слово! Честное пионерское, как говорили в древние времена.
Девушка снова расхохоталась:
– Ой, пионер нашелся. Ну… и где мы мою пятерку отпразднуем? Я, между прочим, самому Венгерову сдавала. Никто к нему не шел, потому и быстро.
– Чего? – молодой человек искренне изумился, подняв кверху брови. – Это что же, Аристарх Никодимыч тебе пятерку поставил?
– Поставил, поставил!
– Ну, дела-а-а!
– И еще сказал, что я – подающая надежды! Да-да. Именно так и сказал.

Они сидели в скверике перед главным корпусом РГПУ, как раз напротив памятника Ушинскому, в окружении цветов и акаций. Место было людное, поэтому с поцелуями осторожничали, к тому же сам Ушинский (памятник) вроде как косился в их сторону, посматривал явно этак неодобрительно.
– Знаешь, где отпразднуем? – Игорь погладил девушку по коленке. – Ко мне поедем. Теть Лена с утра еще подалась по делам в Москву, сказала, что дня на три. Сестренки на Карельском перешейке. Отдыхают. То ли в Светогорске, то ли в Оленегорске – где-то там.
– Там Финляндия уже совсем рядом.
– Угу. У Лаумы однокурсники оттуда. Они и пригласили.
– Поня-атно. – Ольга томно погладила губы языком. Вообще-то она от подобных жестов воздерживалась… вот разве что для Игоря.
– Значит, ты у нас нынче – совсем одинокий мужчина?
– Савсэм, савсэм! На ужин приготовлю что-нибудь вкусненькое. А вино я уже купил. Красное сухое бордо, как ты любишь.
– Так что же мы здесь сидим? – встрепенулась девушка. – Едем!

Машина – ослепительно-белый «Ситроен-ДС5» – была припаркована рядом, в соседнем университетском дворике. Недавний подарок «тети Лены», по-простому говоря – мачехи. Мать Игоря умерла при родах, не дожив до своего восемнадцатилетия три дня. Отец сильно горевал, но через год женился. Сначала на одной женщине, с которой не ужился долго, потом – на другой. На ослепительной красавице брюнетке Елене, Елене Васильевне, женщине с деньгами и связями. После трагической гибели отца – утонул на рыбалке – «тетя Лена», как называл мачеху Игорь, имея на руках двух несовершеннолетних дочерей и пасынка-студента, умудрилась выйти замуж за человека небедного. Потом развелась и открыла свой «Модный дом», делами которого по мере сил нынче занимался и сам Игорь, и его младшие сестры. Такая вот семейная история. Ничего особенного… только слишком уж много смертей.

Вывернули на Гороховую, свернули. В пробке у Загородного простояли не зря – целовались. Не в полную силу, конечно – за дорогой следить надо, – но…
Но когда поднялись в квартиру, ждать уже не было никаких сил! Без слов поцеловав Ольгу в губы, Игорь снял с нее кофточку, а затем и футболку, покрыл жаркими поцелуями, поласкал плечики, нежную шейку, пупок… Потом расстегнул бюстгальтер, накрыл ртом нежно-розовый трепетный сосочек, поласкал языком, погладил, осторожно зажал между пальцами… а затем расстегнул на возлюбленной шортики, протиснул ладонь к лону, чувствуя настоящий пожар!
Ольга прикрыла глаза и, тихонько застонав, закусила губу… Игорь быстро сбросил с себя всю одежду, подхватил полуголую девушку на руки, возложил на тахту. Стащил, наконец, шорты, а за ними – и кружевные красные трусики, припав языком к нежному естеству…
Оленька застонала еще громче, выгнулась, словно пантера перед прыжком… Игорь накрыл ее тело своим, нежно целуя в губы…
Наверное, соседи слышали громкие стоны… Плевать! Пусть так… пусть будет так хорошо… так славно… так…

– Телефон, – отдышавшись, Ольга раскинулась на тахте, вытянув ноги. – Давно звонит, кстати.
– Блин, нашли время… Впрочем…
Игорь, как был, голый, соскочил с ложа, подобрал валявшийся на полу пиджак, глянул на смартфон:
– Лайма… Ну, как там у вас, сестренка? Что?! Что?! Нет… не может быть… как же так… Слушай, ты держись там, а я сейчас… сейчас буду, да… скоро…
– Что-то случилось? – Оленька приподнялась на постели, с тревогой взглянув на посеревшее лицо возлюбленного. – Что-то плохое, Игорь?
– Лаума погибла, – тихо пробормотал молодой человек. – Упала с какой-то скалы.

* * *

Девчонок так назвал отец, Виктор, а точнее – Викторас – Ранчис. Давно обрусевший и родившийся в «коренной петербуржской семье», он никогда не забывал свои литовские корни, хотя иногда признавался, что многое хотел бы забыть. Как бы то ни было, а дочерей он назвал по-литовски. Старшую – Лаума, что значило «небесная колдунья», младшую – Лайма – богиня удачи и судьбы.
На кладбище было малолюдно. Тетя Лена не хотела видеть никого, кроме самых близких. Правда, пришли студенты – подружки и друзья Лаумы. Все плакали и искренне жалели погибшую. Едва зарыли могилу, пошел дождь, совсем не по-летнему холодный, промозглый и нудный. В северной столице так бывает часто. Бывает и снег в июне пойдет – по-всякому, смотря какое лето. Дождь нынче был в тему. Словно вся природа скорбела, плакала.
Поминки устроили в ресторане на Московском, опять же – для близких, но позвали и студентов. Пусть. Игорь с Ольгой подвезли троих, по пути разговаривали. Точнее, говорил один Игорь – расспрашивал о гибели сестры.
– Понимаете, там змея показалась, вот Лаума и… – сопел юный парнишка в свитере и кедах.
– А потом выяснилось, что и не змея это была вовсе, а уж! – подал голос второй студент – белобрысый увалень в синей кургузой курточке и дорогих джинсах. – Да-да, уж, не только я видел. Длинный такой, толстый… но две желтые точки на голове имелись. Я заметил, хоть он и быстро уполз.
Уж…
Что-то в семье было связано с ужами, какое-то предание, Игорь его слышал в детстве, но точно вспомнить не мог. Но что-то такое было – точно. Он спросил тетю Лену, не на поминках, а позже, дня через три.
– Уж? – Елена Васильевна непонимающе моргнула. Черное траурное платье ей очень шло. Сама – брюнетка, плюс черная одежда и тоненькая ниточка серебра на шее. Этакая знатная испанская дама эпохи короля Филиппа Второго. – Уж… Нет, не помню… Хотя…
Неожиданно для себя Игорю вдруг стало неприятно. Слишком уж ухоженно и аристократично выглядела мачеха. Да – осунувшееся лицо, да – глаза заплаканы, но – тщательно наложенный макияж, опять же платье. Впрочем, Елена часто повторяла, что дама должна всегда оставаться дамой. Держать марку, как она выражалась. Вот и держала, не позволяя себе целиком сорваться в горе. Надо было жить… хотя бы ради Лаймы, ее-то нужно было еще поднимать на ноги, шестнадцать лет всего – школьница.
– Залтис! Да, залтис… Виктор как-то рассказывал. Залтис – по-литовски уж. Не простой уж – священный. Ну, знаешь, из древних языческих времен. Таким ужам, кажется, приносили жертвы.
– Жертвы? – молодой человек покусал губу. – Да, да, теперь и я вспомнил. Отец говорил как-то… когда был немного выпивши. Только не про жертвы… Этот залтис – уж – какое-то знамение, что ли… Не дай бог увидеть его во сне! Во сне… Лауме он вовсе не во сне привиделся.
– Бывают же совпадения, – Елена Васильевна качнула головой и, вытащив сигарету из брошенной на стол пачки, закурила.
Игорь поморщился – сам он недавно бросил, но… Но сейчас не выдержал, закурил, пусть даже и дамские. Настроение было такое… дерьмовое.
– А где Оля твоя? – неожиданно спросила мачеха.
– Домой поехала. Мать навестить… Что с тобой? Тебе нехорошо? Может, таблетку? «Скорую»?
Резко побледнев, женщина тяжело опустилась в кресло. Помотала головой:
– Нет, нет, не надо таблетки… Лучше коньяка плесни.
Игорь послушно подошел к бару. Вытащил бутылку коньяка, налил, глядя, как сползают по стенкам бокала тяжелые янтарные капли.
– Больше! Полную! Ну.
Полную так полную. Что уж тут скажешь – надо. Молодой человек налил и себе. Молча, не чокаясь, выпили.
– Ты знаешь, кто такой Миндовг? – чуть помолчав, женщина подняла глаза.
– Литовский кунигас, князь, – удивленно отозвался Игорь. – Первый король Литвы… и последний, насколько я помню.
– Все правильно, – Елена Васильевна вздохнула и потянулась к бутылке. – Так вот, Виктор рассказывал, что в их семье было такое предание. Будто бы этот Миндовг за что-то проклял вашего дальнего предка. Наложил проклятье – мол, что все красивые девушки в вашем роду не будут доживать и до восемнадцати лет. Умрут, погибнут. Но прежде – за их душами приползет священный уж – залтис.
– Чушь какая-то, – наливая коньяк, пробормотал аспирант. – Ну, ведь верно же – чушь. Мракобесие.
– Тем не менее в семье многие так вот умирали.
– Многие?
– Виктор об этом почти не рассказывал. Не любил.
Они выпили еще – помянули. Просидели почти до самого позднего вечера. Игорь уже собирался к себе, на Кондратьевский, как вдруг из комнаты младшей сестры послышался крик!
– Что? Что случилось? – молодой человек едва не столкнулся с мачехой…
Дверь в комнате Лаймы внезапно распахнулась, и девушка выбежала в коридор, растрепанная, с глазами, широко распахнутыми от ужаса.
– Змея! – прижимаясь к матери, с надрывом промолвила Лайма. – Мне снова приснилась змея. Она звала меня, звала…
– Змея? – обняв дочь, Елена Васильевна успокаивающе погладила ее по плечу и вздрогнула: – А, может, это был уж?
– Может, и уж. Толстый, противный… С такими желтыми пятнышками.

* * *

Отец что-то такое знал, явно знал. Правда, в подробностях никому ничего не рассказывал, отделываясь лишь общими насмешливыми словами о «мрачном семейном предании», известном как «проклятье Миндовга». Эту злую тайну Викторас Ранчис унес с собой в могилу, и теперь сложно было о ней судить. Однако если предание было известно отцу, то, возможно, какие-то сведения о нем сохранились у его родственников в Литве? Отношения, правда, Виктор Ранчис ни с кем не поддерживал, однако известно было, что его двоюродная сестра, некая Милда Францевна Вилтене, проживала то ли в Вильнюсе, то ли в Каунасе. Наверняка следы ее можно было бы отыскать, хотя бы через справочное бюро. Еще был кто-то в Зарасае, то ли тетка, то ли дядюшка, но тут совсем все было темно, даже имена неизвестны. Отец говорил только, что дядюшка когда-то был мельником… или тетушка – мельничихой. Как-то так…

Игорь все-таки выбил командировку в Тракай и в Вильнюс. Поработать в библиотеке, в архивах знаменитого Тракайского замка. Что-то посмотреть, сравнить – подобрать материалы для будущей диссертации. Руководство пошло навстречу, молодой аспирант числился в ректорате на хорошем счету. Тем более, если бы не отпустили – уехал бы сам по себе, не так уж и далеко тут.
Подготовился молодой человек основательно. Насколько смог. Даже перечитал все старые письма отца, написанные еще матери. Увы, о литовских родственниках там упоминалось довольно скупо. Мол, будучи проездом в Вильнюсе, заглянул к тете Мильде. Та, овдовев, вроде бы как собиралась перебраться в Каунас, там, на окраине города у нее имелся дом. Еще отец писал, что по пути домой заглянул на мельницу близ Зарасая, милого маленького городка, со всех сторон окруженного непроходимыми лесными пущами, в которых, говорят, водились даже зубры!

– Даже зубры водились! Нет, ты слышала?
Повернув на трассу, Игорь прибавил скорость и искоса посмотрел на Ольгу. Возлюбленная все-таки упросила его взять ее с собой, напирая на то, что в Литве никогда не была и ей было бы очень интересно. Молодой человек подумал… и взял. А что? Вдвоем-то куда веселее, тем более пусть девчонка расслабится после похорон – Лауму она хорошо знала и переживала ее гибель всерьез.
– Говоришь, зубры… – покачав головой, Ольга принялась наматывать на палец локон – была у нее такая забавная привычка, когда понервничает или задумается о чем-нибудь.
Девчонке, кстати, тоже еще не было восемнадцати; первый курс любого вуза это, в принципе, детский сад. Почти одно и то же.
– Зубры – зубрами, а как бы не встретить никого пострашней, – Оленька зябко повела плечиками. – Какие-то меня предчувствия терзают. Грустные.
– Мне тоже невесело, – Игорь включил магнитолу, поискать какой-нибудь джаз. Майлза Дэвиса или Луи Армстронга – как раз бы под настроение.
Наш герой всегда считался человеком серьезным. Даже в подростковом возрасте его никогда не оставляло чувство старшего брата, этакой взрослости, обязательности, что ли. Он всегда выглядел взросло, и молодежные прикиды напрочь не переносил, особенно – музыку, всякий там рэп и прочее. Под влиянием мачехи с детства еще обожал джаз и даже классический рок, но рок сейчас был бы не в тему. Да и Олик… Что и сказать – подружка Игоря джаз не переносила, предпочитая музыку веселую, танцевальную. Это потому что молодая еще, даже можно сказать – юная. Одним словом – детский сад.
Они ехали через Псков, через эстонскую границу. Затем – кусочек Эстонии, Латвия – Даугавпилс, и вот уже пресловутый Зарасай – Литва. Заезжать в город Игорь не стал, в конце концов со времен поездки отца немало воды утекло. Вряд ли сохранились и мельница, и мельник с мельничихой. Померли давно все. Куда больше надежд молодой аспирант возлагал на две литовские столицы – Каунас и Вильнюс. Через литовские группы в соцсетях он уже примерно прояснил адреса.
– Интересно как – две столицы, – Олик, наконец, растянула губки в слабом подобии улыбки. – Как у нас – Москва и Петербург.
– Ну, не совсем так… – отличавшийся дотошностью Игорь все же счел уместным кое-что пояснить. – Вильнюс, Вильно – древняя столица, а Каунас – временная. В двадцатые годы была, до войны еще.
– Историю Прибалтики я как-то не очень, – честно призналась девчонка. – Другое дело – древний мир! Хочешь, расскажу тебе про Египет? Про Рамзеса Второго или Аменхотепа Четвертого?
– Который Эхнатон?
– Который Эхнатон.
Вспомнив полузабытую древнюю историю, молодой человек невольно улыбнулся и покачал головой:
– Как-нибудь в другой раз, милая. Ладно?
– Как скажешь. Вообще, я просто так предложила. Лишь бы тебя разговором занять.
Ольга хмыкнула и, потянувшись, неожиданно предложила:
– А не остановиться ли нам где-нибудь перекусить? Правду сказать – умираю с голоду, да!
– У, как. Ну, тогда сейчас поеди-им.
– Только цепеллины не заказывай, ладно? Лучше в хлебной тарелочке суп.

Они приехали в Вильнюс вечером. Оставив «Ситроен» на отельной парковке, поселились в гостинице на площади прямо напротив вокзала, совсем недалеко от Старого города и знаменитых ворот Зари – Аушрос. Так же и улица там называлась – Аушрос Варту, восхитительная старинная улочка, мощенная брусчаткой. А вокруг – храмы, храмы, храмы…
– Завтра все посмотрим, – распаковывая чемодан, заявил молодой человек. – А самое главное – дело сделаем. Отыщем хоть что-нибудь. Если повезет, конечно.
Они даже не занялись как следует сексом – настолько оба устали, путь-то неблизкий. Так, скорей, ритуально помиловались, потом сразу в душ – и спать. Правда, перед сном все же поговорили, и на это раз инициативу взяла Оленька. Она вообще была девушкой любопытной.
– Так в этом вашем старинном предании есть большая доля правды? Ты правда так считаешь, Игорек, а? Все эти средневековые короли, проклятья, ужи… Ну ведь – неужели правда?
– Может, и неправда, – тихо отозвался аспирант. – Но, ты знаешь, я очень боюсь за Лайму. Она ведь теперь у меня одна… ну, не считая тебя, естественно. И эти ее сны об ужах меня, признаться, очень сильно нервируют!
– Какие сны? – выйдя из ванной комнаты, девушка натянула футболку. – Ты мне ничего не рассказывал.
– Так вот, говорю, – повел плечом Игорь. – Ей недавно приснился уж. Все, как в предании. Предвестник смерти, ага.
– Уж приснился… ужас какой.
– Вот и я говорю, ужас.
Обняв прильнувшую к нему девушку, молодой человек погладил ее по спине и так же тихо продолжил:
– Я не верю во все это, ты знаешь. Не верил… Но если от этого чертова предания исходит хоть малейшая опасность для моей семьи, я должен во всем разобраться. Обязательно разобраться, и чем скорее, тем лучше.
Сквозь не задернутое шторами окно мерцали огни вокзала. Пахло сиренью, что росла тут же, рядом, в небольшом сквере. Прямо под окнами проносились по улице такси, что-то веселое кричала проходившая мимо молодежь, а где-то вдалеке вдруг всплыл звук полицейской сирены.

* * *

Первый адрес – улица Майроне – располагался прямо напротив костела Святой Анны и монастыря бернардинцев. Изысканный краснокирпичный костел, возведенный во времена поздней готики, привлек самое искреннее внимание Ольги. Девушка даже задержалась, фотографируя здание с разных сторон.
– Ну, пойдем уже, – не выдержал Игорь. – Долго ты.
Оленька махнуа рукой на пару автомобилей:
– Так вон те черти припарковались не вовремя. Весь вид испортили.
– Потом доснимаешь, ладно?
Взяв девчонку за руку, Игорь перевел ее через улицу к нужному дому. Трехэтажный, вытянутый в длину, с облупившейся кое-где штукатуркой, он чем-то напоминал старинную шкатулку с секретом. Ведущая в подъезд дверь оказалась запертой на кодовый замок, однако искателям сразу же повезло – не успели они подойти, как из дома вышла престарелая тетушка в сером летнем плаще и модной шляпке.
– Лабас ритас! Здравствуйте! – быстро поздоровался Игорь. – Можно вас спросить кой о чем?
Тетушка отнеслась к вопросам весьма благосклонно, видно, ей понравились вежливые и симпатичные молодые люди. Она даже вспомнила свою бывшую соседку:
– Милда Вилтене? Ну да, да, жила такая. Постойте-ка… дай бог памяти… году в восемьдесят пятом. Жила, но потом уехала. А после нее в той квартире старый Исаак Шмольдер жил, ювелир, а после – Ядвига Бруновна. Она и сейчас там живет, моя подружка.
– А Милда Францевна, не подскажете, куда уехала?
– Ой, не подскажу… Хотя… Кажется, в Каунас. Да-да, в Каунас. Она говорила, что у нее там дом.
Поблагодарив старушку за сведения, влюбленная парочка уселась в авто и подалась обратно в гостиницу. Правда, по пути Ольге все же удалось уговорить возлюбленного остановиться напротив ворот Зари.
– Мы только глянем на Старый город, ага? Ну, пожалуйста. Совсем чуть-чуть. Быстро.
– Хорошо, – сдался Игорь. – Только вот по этой улице – и назад. Нам еще в Каунас ехать.
Брусчатка под ногами, часовня со знаменитой иконой, храмы и многочисленные лавки, в том числе и магазин грампластинок в небольшом подвальчике. Оленька остановилась, глянула на витрину… И вдруг резко обернулась, словно увидела кого-то знакомого.
– Ты что? – Игорь удивленно моргнул. – Узнала кого?
– Да нет… так… показалось… Ну, что – едем?
– Конечно, едем. Давно пора.

* * *

Ночевать в Каунасе искатели вовсе не собирались, а потому не резервировали никаких гостиниц, и время на осмотр памятников старины не тратили. Сразу вбили в навигатор нужную улицу – и приехали прямиком туда. Улочка оказалась маленькой, кривой и горбатой. Сплошь застроенная старинными домиками, она спускалась к величаво текущему Неману, выходя на заросший желтоватыми кустами ольхи берег. Оттуда, если бы не кусты, открывался великолепнейший вид… Впрочем, невольным гостям города нынче было не до видов.
Дом Милды Вилтене они отыскали быстро, только вот беда, он оказался разрушенным. Давно провалилась крыша, почернели стропила, и черные провалы окон угрюмо смотрели на мир, словно бы вспоминая свою загубленную кем-то молодость. Другие – соседние – дома выглядели немногим лучше.
– Ну, в них хотя бы живут… в некоторых, – тихо протянул Игорь. – А ты думала, и здесь, как в Вильнюсе, выйдет?
– Ничего я такого не думала, чес-слово, – девушка мотнула головой, словно игривый жеребенок на водопое. Светло-русые локоны ее растеклись по плечам мягким золотом, в синих глазищах сверкали задорные желтые искорки.
– Сейчас по всем домикам пройдемся, ага. Ну, где живут… Ой…
Ольга вдруг сделалась серьезной и посмотрела вдаль, в конец улицы, где только что промелькнула какая-то автомашина.
– Опять что-то показалось? – усмехнулся молодой человек. – Ну, пошли уже. Давай хотя бы, для начала – в этот.
Калитку открыли не сразу, пришлось долго нажимать кнопку звонка. Вышедший из дому дядечка видом напоминал угрюмого сельского кулака, каким подобных персонажей изображали на довоенных советских плакатах. Круглое, заросшее густой рыжей щетиной лицо, нос приплюснутой картошкой, маленькие поросячьи глазки. Одет соответственно – широкие, заправленные в сапоги штаны и телогрейка-безрукавка. Только вместо зипуна или толстовки – застиранная футболка с рекламой какого-то пива. Для полноты картины не хватало только обреза!
Тип сразу принялся говорить по-литовски, по всей видимости – ругался, сетуя на то, что его, мол, оторвали от какого-то дела, да и вообще – шляются тут всякие, добрым людям отдыхать мешают.
Игорю все же удалось вставить слово, правда, «кулак» его не дослушал, а вот Ольге неожиданно улыбнулся, точнее сказать – осклабился. Мало того, даже соизволил ответить. С сильным таким прибалтийским акцентом, больше похожим, скорей, на эстонский, нежели на литовский.
– Не знаю ник-как-кой Вил-те-не… Во-он в том доме спроси-ите. Мошет, там знают.
Что ж, спасибо и на том. Показал-таки, черт гунявый. Показал и сразу ушел… хотя нет, только повернулся, а потом припал к ограде – все пялился на Ольгу, больно уж сексуально она выглядела в узеньких рваных джинсах и красной короткой маечке.
– Надо было мне одной зайти, – едва отошли, пошутила девушка. – Больше бы узнала.
– Ага… у этакой-то кулацкой морды?

Перед соседним домом, за невысоким забором, располагался густой палисадник. Кусты смородины, крыжовника и малины. Сливы, пара яблонь. Видно было, что за садом ухаживают. Кусты и деревья были подстрижены и подвязаны, скамеечка перед крыльцом аккуратно покрашена желтой краской. Да и дом ремонтировался – похоже, что перекрывали крышу.
На стук в дверь к незваным гостям вышел заспанный мальчишка в зеленых холщовых шортах. Белобрысый, уже успевший загореть, он смачно зевнул и, почесав расцарапанный живот, широко улыбнулся:
– Лабас ритас! Вы, верно, за молоком? Так я сейчас… Подождите… А можете и в дом зайти.
Парнишка тоже говорил с акцентом, только куда более дружелюбно, даже, можно сказать, весело.
– Милый какой паренек, – Ольга улыбнулась. – Ну, пошли, зайдем, что ли?
Не дожидаясь своего спутника, девушка шустро поднялась на крыльцо:
– Меня Ольга зовут.
– А я – Арунас.
– Нам молока не надо, Арунас. Мы спросить хотим, – Ольга перешла на английский – чтоб поспособствовать большему пониманию. Впрочем, английскую речь Арунас тоже знал плоховато, примерно как и русскую.
– Ну… спросите, – парнишка почесал за ухом и гостеприимно пригласил в дом. – Заходите же, да.
Юный хозяин даже угостил гостей кофе! Правда, растворимым, но вкусным. При этом все время говорил. Рассказывал про школу, про каких-то своих приятелей, про футбол, про родителей, которые сейчас на работе, но держат корову и козу. При этом щедро мешал русскую речь с литовской, причем явно в пользу последней. При всей своей словоохотливости о Милде Вилтене Арунас ничего не сообщил – такой не знал.
Не знать-то не знал, однако после наводящих Ольгиных вопросов все же вспомнил какую-то бабушку, которая умерла лет десять назад, и вот, после ее смерти, его родители и купили этот дом.
– Не у самой бабушки купили, она же умерла уже, – резонно пояснил мальчишка. – Брат ее приезжал или кто-то. Из Зарасая, с мельницы.
– С мельницы?
– Да-да… Кое-какие вещи забрал, а мебель нам оставил. Но мы другую купили. Та была старая.
Итак – мельница, Зарасай.
Уходя, Игорь хмыкнул:
– Вернулись к тому, с чего могли бы начать. Зарасай-то мы еще вчера проезжали.
– Ну, так и теперь – по пути, – повела плечиком Оленька. – Все равно ведь потом домой поедем.
– Да, домой…
– Постой-ка!
Девушка резко остановилась, едва только распахнула калитку.
– Видишь вон ту машину? Ну, вон же, торчит за углом, коричневая такая, старая.
– Машина как машина, – хмыкнул молодой человек. – Ты права – старая. «Ауди-восьмидесятка». Она же – «селедка», она же «бочка». Как только ни называли! Но хорошая была.
– Так вот – эта «бочка» за нами следит! – Ольга потеребила локоны и добавила: – Между прочим, с утра еще. С Вильнюса. Вот, смотри!
Вытащив телефон, девушка показала возлюбленному фотографию, как раз сегодняшним утром и сделанную. На фоне костела Святой Анны как раз и виднелась коричневая «ауди». Стояла в числе прочих авто.
Как и положено ученым, молодой аспирант воспринял полученную информацию весьма скептически.
– И что с того? Мало ли таких машин? Да полным полно, я тебя уверяю. Сама-то подумай! Ну, кому нужно за нами следить?
– А я вот сейчас подойду и узнаю! – покусав губу, решительно заявила Оленька. – Прямо так и спрошу.
– Не у кого уже, – Игорь спрятал улыбку: «ауди» вдруг завелась и отъехала, скрываясь за углом.
– Он просто нас заметил и уехал, – Ольга все-таки отличалась завидным упрямством. – Кстати, в Старом городе за нами тоже следили.
– Ну, там-то никаких машин не было!
– Зато водитель был! Противный такой, фу. Вот увидишь, эта машина еще и сейчас за нами поедет. В Зарасай! Спорим?
– Посмотрим.
Спорить Игорь не стал, никогда не имел такой глупой привычки. Просто усадил подружку в машину, запустил двигатель и, выехав со старой улочки на широкий проспект, резко прибавил скорость.
– В-вот она! – Оленька азартно хлопнула в ладоши. – Что я говорила?
Коричневая «восьмидесятка» и в самом деле на дороге была. Только она вовсе не преследовала белый «Ситроен» Игоря. Наоборот, проскочила навстречу.
– Ну и? Она за нами в Зарасай едет? Что-то не очень-то похоже, ага, – прибавляя скорость, молодой человек откровенно рассмеялся и причмокнул губами. – Эх, надо было все-таки с тобой поспорить. На десять отжиманий. Смогла бы?
– Да хоть на двадцать пять! – запальчиво откликнулась девушка. – Я, знаешь, какая выносливая?

* * *

Мельницу близ Зарасая путники нашли быстро. Указателей в городе было хоть отбавляй. Правда, Игоря это почему-то не радовало.
– Видать, туристское место, – сворачивая под указатель, разочарованно протянул молодой человек. – Вряд ли мы там что-то узнаем.
– А, может, и узнаем, – несмотря ни на что, Ольга редко падала духом, что очень нравилось ее потенциальному жениху. – Поедем да спросим. Чего зря гадать-то?
И правда – чего зря гадать?

Мельница стояла на небольшой речке, берега которой густо поросли ольхою и вербой. Игорь оказался прав – невдалеке, на повертке, притулился большой туристский автобус, судя по номерам – из Санкт-Петербурга.
– Смотри-ка, земляки, – покривил губы молодой человек. – Придется подождать с расспросами. Хозяева наверняка заняты.
– Подождем, – выйдя из машины, Оленька потянулась. – Как здесь хорошо, а! Во-он на ту лужайку пошли. Позагораем.
Позагорать, однако же, не пришлось. Показавшаеся с мельницы толпа – человек тридцать – гомоня, потянулась к автобусу.
– Ну, слава те, господи, – хмыкнул Игорь. – Хоть ждать не надо.

Внутри мельницы сильно пахло мукой. Поскрипывая, крутились какие-то жернова, подъемники, вообще было видно, что люди здесь заняты делом. Трое молодых парней таскали какие-то мешки, ссыпая зерно в лотки и не обращая никакого внимания на визитеров.
– Здравствуйте! – чихнув, громко поздоровалась Ольга. – А кто тут хозяин?
– Здравствуйте! – один из парней оторвался от работы и подошел к гостям. – Я – Петрас, хозяин.
– Игорь.
– Ольга.
– Озимые привезли помолоть?
Ага… озимые. На «Ситроене». Однако хозяин-то шутник.
Петрас совсем не походил на мельника. Молодой – наверное, ровесник Игоря – подтянутый, стильный. Ему б в офисе сидеть, а не здесь, на мельнице, с мешками… По-русски, кстати, молодой мельник говорил отлично.
– Милда Вилтене? Нет, не знаю. Но подождите… Здесь был старый хозяин, дед. Он умер уже, но вещи от него остались. Знаете, мы с женой хотим сделать музей старого быта, вот и не выбросили ничего. Если так хотите, так пойдемте в дом, посмотрите.

Игорь не признался бы в этом даже самому себе, но ощутил большое волнение, когда взял в руки старинную шкатулку давно умершей Милды Францевны Вилтене, дальней своей родственницы по отцу. Отчего-то он почувствовал вдруг, что шкатулка эта – именно то, что нужно, что они с Ольгой искали.
Старые фотографии, письма, тетрадь в синей коленкоровой обложке. К сожалению, и письма и тетрадь отсырели, так что далеко не везде можно было что-то прочесть. И все же кое-что можно было…
– Может, яичницу, чаю?
– А пожалуй!
– Я сейчас скажу жене.
Усевшись за стол, Игорь сунул Ольге письма, сам же принялся лихорадочно листать тетрадь.
– Ну, вот оно! – воскликнул он почти сразу. – Вот же…
– Читай!
– …предание действует, проклятье короля Миндовга исполняется в точности… Дальше по-литовски…
– И что? – Оленька тут же вскочила. – Петрас, вы бы не могли нам помочь?
– Тут пишется о кунигасе Миндаугасе, – глянув, перевел мельник. – Если хотите, то дословно вот так… «Велением Пикуолиса пошлют залтиса и криве-жреца. Чтобы показать, что пришло время умирать. Восемнадцать – предел, и больше нет жизни ни одной»… Дальше современное – опасайтесь секты… и по-русски – сами смотрите.
По-русски было мало. Только слова «опасайтесь секты и жрецов», а дальше все размыто и тронуто плесенью.
– Да уж, прояснили, – захлопнув тетрадь, разочарованно протянул Игорь. – Что ж, осталось только поесть яичницы, да… Эй, ты куда?
Вскочив на ноги, Ольга вдруг бросилась к окну. Глянула, оглянулась и, махнув Игорю рукой, побежала к выходу.
– Да что там такое? – молодой человек рванул вслед. – Опять «ауди» увидела?
– Типа да, – Оленька тяжело дышала, упругая грудь ее тяжело вздымалась под маечкой, так, что угадывались соски. – Опять тот хмырь. Следит! Вон-вон, меня увидел – отвернулся.
– Так давай подойдем?
– Убежит!
– А мы незаметно! Мельницу обойдем да подберемся.
Игорь и сам почувствовал азарт, ну не будет же Ольга говорить зря, причем так навязчиво. Хотя… всякое может быть. Может, опять показалось?
– Высокий такой парень, худой, в серой куртке, – на ходу твердо промолвила девушка. – Лицо неприятное, мосластое и вытянутое, как у лошади. Волосы длинные, темные. Да, он, кажется, лопоух. Но из-под волос не очень видно… Вот он! Стоит! А ну-ка…
Подозрительный парень, действительно – длинноволосый и в серой куртке – стоял на небольших мосточках и внимательно наблюдал за мельничным водяным колесом. Вернее, делал вид, что наблюдал, будто бы очень интересно ему было. Место выбрал плохое – в случае чего никуда не убежишь, не денешься, разве только прыгнуть в реку. Течение там бурное, холодное, да камни еще…
– Здравствуйте, – вступив на мостки, громко крикнула Ольга. – Вы зачем за нами следите?
Парень испуганно обернулся… Неприятное, какое-то лошадиное, лицо… да, уши, кажется, оттопыренные… как Ольга и говорила.
– Здравствуйте, – незнакомец вдруг улыбнулся. – Я не слежу… То есть – слежу. Я хотел бы кое-что вам предложить. Не за бесплатно, конечно.
– Так говорите! – тут же предложил аспирант. – Мы заплатим, не сомневайтесь. Если правда, дело того стоит.
– Стоит, – уверенно кивнув, мосластый сверкнул глазами. – Я знаю того, кто может снять заклятье Миндаугаса.

* * *

Парень – звали его Йомантас – согласился устроить встречу «со знающим лицом» за двести евро. Игорь согласился, но настоял, чтобы передать деньги уже после встречи, на что новый знакомец согласился довольно легко, хотя, судя по его манерам и виду, был все же человеком тяжелым.
– Тут вот какое дело, – объяснял Йомантас, сидя со всей компанией в придорожном кафе по дороге на Утену. – Тот человек, о котором я говорю, он криве – языческий жрец. Ну, вы же сами выходили в сети на группу «Новое литовское язычество». Я, кстати, там ваши вопросы и увидел, даже гостиницу присоветовал – помните?
– Да, да, – отпив кофе, припомнил Игорь. – Этот отель многие советовали.
– Я вас там и нашел, – мосластый самодовольно сложил руки на животе. – Хотел там еще поговорить, да уж больно быстро вы уехали. Еле догнал!
– Чего же сразу, в сети, сообщение не оставили? – пригладив волосы рукой, поинтересовалась Ольга. – Могли бы и в личку написать.
Собеседник виновато развел руками:
– Хотел, но… Как-то поздновато сообразил. Да еще и жреца отыскать нужно было.
Парень вдруг улыбнулся. Улыбка у него неожиданно оказалась очень обаятельной и приятной, какой-то солнечной, светлой, какие случаются иногда даже у самых некрасивых на первый взгляд людей.
– Так вот. Завтра – двадцать второе июня. В ночь на двадцать третье – большой праздник, Ионинеса или Росос. У вас называют – день Ивана Купалы. Будут жечь костры, водить хороводы. Там будет и криве – жрец. Тот, кто вам нужен. Раньше не приедет, нет, уж подождите до завтрашней ночи. Есть, где остановиться?
– А где будет праздник? – уточнил молодой человек.
– В священной дубраве недалеко от Утены, – охотно пояснил Йомантас. – На земле древнего Нальшанского княжества.

По совету нового знакомого гости остановились в придорожном мотеле, как раз на выезде из Утены, и это им еще повезло: в преддверье праздника все гостиницы в округе были заняты напрочь. Именно к Ионинесу был приурочен фольклорный фестиваль – выступление всяческих народных коллективов, хоров и даже музыкальных групп, играющих весьма популярный в Литве фолк-рок.
– О, чего только вы там ни увидите! – расписывал будущее празднество хозяин отеля, седоусый толстяк с черными цыганистыми глазами. – Все самое интересное – ближе к ночи. И девушки будут прыгать через костры… между прочим, голыми. И жертвоприношение увидите.
– Что, прямо так вот возьмут да и принесут кого-нибудь в жертву? – изумилась Ольга. – По-настоящему?
– Конечно, по-настоящему, а вы как думали? – сказав, хозяин тут же расхохотался. – Ну, нет, конечно. Просто соломенное чучело сожгут.
– Как у нас на Масленицу?
– У нас тоже Масленица есть! Ужгавенес называется, – охотно пояснил трактирщик. – Целая неделя радости и праздников! Между прочим – древний языческий праздник, знаменующий начало весны.
Игорь покачал головой и вскользь заметил, что, на его взгляд, язычество очень популярно в современной Литве.
– Конечно, популярно! – снова рассмеялся хозяин. – Можно сказать – бренд. Особенно здесь. В Утене, в Зарасае.

Утром влюбленных разбудил телефонный звонок. Как и договаривались, звонил Йомантас. Пожелал доброго утра, поздравил с праздником и, как бы между прочим, сообщил, что нужный гость криве обязательно будет. Как и обещал – к ночи.
– Встретимся в дубовой роще у жертвенника. Наш криве там будет за главного! Я позвоню, вы не теряйтесь.
– В роще так в роще, – положив смартфон на стол, Игорь отправился в ванную, откуда выгнал Ольгу, уже с полчаса отмокающую под душем после бурного утреннего секса.
– Иди-иди уже. И так чистая, аж скрипишь.
Для придания ускорения Игорь хлопнул девчонку по мокрой попке и, получив в ответ недовольный вопль, приступил к водным процедурам.

Праздник чувствовался еще издали. Большая поляна невдалеке от дубравы была целиком заставлена авто- и мототранспортом. Тут и там виднелись красочные плакаты и баннеры с поздравлениями. Вдоль дороги и на опушке растянулись лотки с сувенирами, местной медовухой и пивом. Рядом, на небольшой сцене, играл симпатичный фольклорный ансамбль. Лумзделис – пастушеская флейта, из черешни, осины или ивы, деревянные колокольчики с трещотками – скарбалай, пара свирелей и почему-то – гитара, наверное, для придания ритма.
Выпив по кружечке великолепного темного пива, влюбленные направились к большой сцене, располагавшейся невдалеке от бензоколонки. Там уже вовсю торговали какими-то пирогами, блинами и ржаными лепешками с соусом из сметаны и сала.
– Тут пару деньков побудешь – как корова станешь! – Оленька погладила себя по животику и засмеялась. – Сколько всякой вкусной еды. Объемся, растолстею… и ты меня бросишь.
– Ты растолстеешь? Ага…
Обняв девушку, Игорь поцеловал ее в губы, чувствуя все более нарастающее желание. Тем более Оленька-то была одета очень легко, даже можно сказать – почти не одета, всего лишь короткие шортики и топик. Так обычно любят ходить все юные и стройные девушки, причем не только в жару.
Взявшись за руки, влюбленные побеждали на луг, просторный, усыпанный сладким клевером, ромашками и васильками, напоенный пряным запахом трав. Сорвав с себя топик, Оленька мягко упала в траву. Игорь повалился следом, принялся целовать девушке грудь, запустил руки в шортики… И вот уже молодые тела слились в едином порыве, и только солнце с завистью смотрело на них, стыдливо прикрываясь облаками.

* * *

Йомантас позвонил вечером, когда на просторной поляне близ АЗС уже начинала грохотать какая-то местная рок-группа, так что Игорь отозвался далеко не сразу.
– Ну, вы где там застряли? – в голосе нового знакомца скользнуло явное облегчение. – Я уж думал, уехали.
– Да нет, не уехали, – молодой человек взял Оленьку за руку, и влюбленные зашагали подальше от сцены. – Тем более вы обещали…
– Да-да, криве уже здесь. Он согласен поговорить, но… сначала вы должны участвовать в обряде.
– В каком еще обряде?
– Там увидите.

Парень назначил встречу на бензоколонке, и молодые люди еще издали заметили его коричневую «ауди». Завидев гостей, Йомантас выбрался из кабины и радостно замахал рукою.
– Ну, как, понравилось все?
Ольга повела плечом:
– Да ничего так-то.
– Сейчас еще интереснее будет! – азартно сверкнув глазами, заверил мосластый. – Сейчас, к ночи-то, все и начнется. Ну, что – пошли?
– Пошли. А что за обряд-то?
– Там увидите.
Йомантас негромко засмеялся и направился к узенькой тропке, тянувшейся меж высоких трав и цветов к лесу, видневшемуся километрах в двух. Следуя за своим проводником, влюбленные невольно любовались раскинувшейся вокруг красотою. Густая изумрудно-зеленая, с синими вкраплениями васильков, трава перемежалась свежескошенной стерниной со стогами и копнами. Свежескошенное сено пахло так одуряюще, что Оленька даже замедлила шаг и, закрыв глаза, втянула носом воздух. Так, словно бы собиралась его пить… или даже есть ложками.
Лес оказался невероятно красивым и каким-то загадочным, древним. Тянулись к небу высокие сосны и ели, густой подлесок все еще был влажным после вчерашнего дождя, хотя сегодня весь день напролет жарило солнце. Золотились светлыми ветками липы, опушки густо поросли ольхой, орешником и малиной, могучие вековые дубы царапали кронами небо. Солнце еще только садилось, но здесь, в пуще, уже было темно, таинственно и прохладно.
Ольга поежилась:
– Надо было кофту взять.
– Ничего, – обернулся Йомантас. – Скоро согреетесь – обещаю.
Неприметная тропинка вилась меж деревьями, и было не очень понятно, как проводник умудрялся ее находить? Этот мосластый парень, как видно, хорошо знал здешнюю пущу – ни разу не останавливался, не всматривался, даже шага не замедлял, шел себе и шел, уверенной и твердой походкой. Как у себя дома. Так он ведь и был дома, если вдуматься.
Сколько они так шли, Игорь не мог бы сказать – на часы не смотрел. Может быть, минут двадцать, а, может, и час. Как бы то ни было, а вскоре впереди, за деревьями вдруг посветлело. Запрыгали по стволам и вершинам оранжевые отблески костров, послышались протяжные песни и музыка. Кто-то играл на свирели… или на местной флейте.
Музыка показалась Игорю довольно однообразной и довольно навязчивой. Даже можно сказать – тревожной. Впрочем, ее быстро перебил громкий девичий смех!
– Пришли, – обернулся Йомантас.
– Да мы догадались.

Прямо посреди большой поляны, куда проводник привел гостей, рос огромный дуб. С толстенным узловатым стволом в десять обхватов, с огромными корявыми ветками, это был дуб-патриарх, дуб-покровитель, защитник всего этого леса. Вокруг дуба жарко горели костры. Девушки в длинных белых платьях и с распущенными по плечам волосами водили хороводы и пели. Здесь же, рядом, располагались и музыканты – четверо довольно мрачных парней в черных длинных одеждах. Все они играли на каких-то странных деревянных трубах, издававших на редкость монотонные и унылые звуки, чем-то напоминающие волынку.
– Рагас, – заметив интерес гостей, пояснил Йомантас. – Когда-то использовалась как сигнальный инструмент. Также подходит и для совершения магических обрядов.
– Так мы в каком будем участвовать? И как бы поскорее встретиться с…
– Да расслабьтесь вы. Встретитесь! – невежливо перебив, отмахнулся мосластый. – Вон, пойдите пока… А я должен все подготовить.
– Что подготовить?
Йомантас не ответил – ушел. Исчез в зарослях орешника и ольхи, начинавшихся сразу за дубом.
– Там что-то есть, – присмотрелся Игорь. – Какое-то строение. Сарай, что ли…
– Ой, не нравится что-то мне этот Йомантас, – взяв возлюбленного за руку, негромко промолвила Ольга. – Странный он какой-то. Да и все здесь.
– Язычники, что ты хочешь? – успокаивающе погладив девушку по плечу, молодой человек расхохотался. – Ну, пойдем… Там, кажется, весело. Вон, народу-то!
На поляне и в самом деле становилось довольно людно. Прибывшие выглядели, в общем, обычно – джинсы, шорты, куртки, однако у каждого – и у каждой – был либо венок, либо какие-то фенечки, сплетенные из коры.
– Надо было и нам купить, – спохватилась Оленька. – Я же хотела.
– Чего же не взяла?
– Забыла. Ой, там, кажется, через костры прыгают!
Так и было. Прыгали. Взявшись за руки, через всю поляну разбегались молодые пары и, подпрыгнув, пролетали, озаренные дрожащим желтым пламенем.
– Давай и мы!
Игорь не стал возражать. Взявшись за руки, влюбленные пристроились за двумя парочками…
Вот побежали одни… Прыгнули! За ним – другие…
Молодые люди переглянулись, улыбнулись…
И бросились к костру, ускоряя бег… Разом, одновременно, прыгнули, чувствуя жар костра…
Их встретили аплодисментами, кто-то протянул Ольге венок…
– Теперь нужно в реку, – улыбаясь, сообщила какая-то девушка. – Обязательно в реку. Идем!
Милый акцент, милое личико. Рваные на коленках джинсики, майка с эмблемой какого-то клуба, распущенные волосы, венок из васильков.
– Меня зовут Гинтаре.
– Оля. А это – Игорь, мой…
Гинтаре засмеялась, сверкнула большими чудными глазами, карими, с желтыми звездочками костров, и снова позвала:
– Идемте.
Видно, у нее нынче не было пары, а втроем все же веселей.
Широкая тропа, начинавшаяся почти сразу от дуба, ныряя в чащу, полого спускалась вниз, к неширокой речке с обрывистыми берегами, поросшими камышами и рогозом. Все шли туда, вся молодежь, парни и девушки, парочками и просто компаниями. Кто-то что-то рассказывал, кругом звучал веселый смех, где-то позади вдруг запели песню, а впереди послышался плеск воды и довольный девичий визг!
– А давайте с разбега! – предложила Гинтаре. – Вода-то холодная, да.
Ничуть не стесняясь, девушка проворно стянула с себя джинсы, сняла футболку, бюстгальтер и трусики. Обернулась, ожгла озорным взглядом:
– Ну? Чего ждете-то?
Здесь никто никого не стеснялся. Все так и прыгали в реку – голыми. Поднимали тучи брызг, выбирались на берег, смелись, пили вино.
Переглянувшись, влюбленные тоже сбросили с себя всю одежду и, взявшись за руки, побежали к реке следом за новой знакомой. Так, с обрыва, и прыгнули…
– Ай!
С непривычки-то показалось, что «Ай!», но на самом деле вода-то оказалась вовсе не такой уж холодной. Игорь даже немного поплавал, правда – узковато было, мелко, а самое главное – людно! Словно в каком-нибудь популярном аквапарке в выходной день.
– Здорово, правда? – нагая литовская фея – Гинтаре – откуда-то принесла початую бутылку вина. – Будете? Стаканов, правда, нет…
– Ничего, мы так, из горлышка.
Сверху сверкали звезды, и золотистая луна отражалась в реке, освещая нагие тела. Таинственный лес уже больше не казался угрюмым, Игорь и Ольга в обнимку сидели на траве, рядом примостилась Гинтаре…
– Скоро рассвет, – сделав последний глоток, с сожалением промолвила кареглазая литовская фея. – Кончится всё. Жаль!
– И нам жаль, – улыбнулась Ольга. – Здорово здесь. Круто.
Где-то на поляне громко затрубил рог. Все тут же принялись собираться – вытирались, натягивали на себя одежду, наскоро допивали вино.
– Пора, – Гинтаре поднялась на ноги и улыбнулась.
– Рада знакомству.
– И мы.

Поляна заметно редела, уже погасли костры, остался лишь один, у орешника. Народ не спеша расходился, музыканты тоже ушли, прихватив с собой свои странные инструменты. Гинтаре тоже куда-то делась, исчезла, растворилась в толпе… Игорь покрутил головой… и наткнулся на Йомантаса.
– Идите за мной, – негромко промолвил парень и, не дожидаясь ответа, зашагал к орешнику.
Там и впрямь располагалось какое-то загадочное строение, вернее сказать – полукругом вкопанные в землю колья, этакий частокол, скрывающий что-то от слишком любопытных взглядов.
Внезапно поднялся ветер, лес зашумел, и Ольга зябко поежилась, крепче сжав ладонь возлюбленного.
Следом за Йомантасом влюбленные прошли через ворота, оказавшись в полукруге из кольев. Посредине ровно горел костер, вокруг которого виднелись какие-то резные столбы…
– Идолы, – шепнул Игорь. – Местные языческие боги.
Внутри было человек двадцать. Девушки в белых одеждах, молодые люди в накидках цвета весенней листвы и еще какой-то старик. Еще довольно крепкий, с морщинистым темным лицом и горящим взором, он и в самом деле походил на языческого жреца, как их представлял себе молодой аспирант. Темно-зеленая накидка, мощные узловатые руки, седая грива волос, перевязанная на лбу узким кожаным ремешком. Наверное, это и был тот самый криве.
– Угощайтесь, – подведя влюбленных к костру, Йомантас зачерпнул половником какое-то варево из стоявшего на земле котла.
– Пейте-пейте, – неожиданно улыбнулся старик. – Это древний напиток из меда и трав.
Напиток оказался приятным на вкус и, похоже, хмельным, и весьма! Сделав несколько глотков, Игорь почувствовал, как перед глазами все резко поплыло. Он хотел что-то сказать, но не поворачивался язык, хотел уйти – но ноги не слушались. То же самое происходило и с Ольгой. Девушка пошатнулась и наверняка упала бы, кабы ее тотчас же не подхватили на руки парни в травянисто-зеленых плащах. Подхватили и принялись раздевать! Сняли и футболку, и шортики, всё…
То же самое проделали и с Игорем. Только уже не парни, а девушки, нагие феи литовских лесов. Зачем они разделись? Ах, наверное, это уже начинался обещанный Йомантасом обряд…
Молодой человек не мог сопротивляться, но пытался хоть что-то соображать, что было довольно трудно. Перед глазами все дрожало и плыло, мысли путались и никак не могли собраться в кучу. Он чувствовал, как феи подняли его, понесли… прикрутили веревками к вкопанному в землю столбу. Напротив, среди идолов, торчал еще один столб – к нему привязали Ольгу.
Парни мерно захлопали в ладоши, девушки затянули какую-то песню и принялись водить хоровод вокруг идолов и… жертв.
– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся – лес. Дьявас, отец богов, эта песня – тебе.
Девушки пели по-литовски, но Игорь понимал все, о чем они поют, и почему-то не удивлялся.
– И тебя, Пикуолис, мы не забудем! О, повелитель подземных пущ! И, Земина, мать земля, прими нынче жертву. И Лайма, богиня судьбы, и ты, Велиона, хранительница мертвых душ. Скоро и у тебя будет праздник!
Это уже была не песня. Это говорил речитативом жрец, крепкий длиннорукий старик с огненным взором. Рядом с ним подвизался мосластый Йомантас, что-то подвывал и время от времени тряс деревянными колокольчиками.
Действие постепенно ускорялось. Задавая ритм, парни били в ладоши все чаще и чаще, нагие девушки уже не водили хоровод, а словно змеи извивались в каком-то бесовском танце и все время приговаривали, кричали:
– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес! Блоу, вейяс! Спрогимо толи, медзиу! Дьяукитес, медьена!
– Дуй, ветер!
На крепкой шее жреца болталось ожерелье из сушеных змеиных голов… точнее – из голов ужей!
Все быстрее кружились девушки – вайдилутес, жрицы-девственницы, поддерживающие священный огонь. Их гибкие молодые тела извивались, сверкали глаза. Криве же входил в какой-то неистовый транс, седые космы его растрепались, на губах его вдруг показалась пена…
– Шумите, деревья!
Девушки вдруг упали на колени. Все разом, каждая – напротив какого-то идола. Упали, изогнулись и вдруг задергались, застонали, явно испытывая оргазм.
Тем временем в руках жреца-криве сверкнул изогнутый нож! Или то был серп, не важно…
Девушки-жрицы стонали все громче и громче! Били в ладоши молодые жрецы.
– Радуйся, лес! Радуйся. Пикуолис, властелин подземных чертогов и падших душ! Прими… Прими! Прими!
Выкрикнув и плюнув желтоватой пеной, криве подскочил к Оленьке и несколько раз вонзил нож ей в живот. Брызнула кровь, девушка закричала, задергалась. Глаза ее распахнулись от жуткой боли! Высыпались наземь кровавые кишки…
– Радуйся, лес!
– Пикуолис, прими!
Страшно кричала Ольга, и юные девственницы-вайдилутес вторили ей сумрачным эхом.
– Не-е-е-еет! – дернувшись, в исступлении закричал Игорь. – Не-е-ет!
Омыв жертвенной кровью лицо, криве вновь подскочил к окровавленной жертве и, засунув в рану узловатую ладонь, ловко вырвал печень!
Несчастная девушка последний раз дернулась в судороге, изогнулась… и застыла, устремив прямо на Игоря мертвые, распахнутые от нестерпимой боли очи.

Глава 2
Нальшанские земли (Литва)

Верный конь нес князя к оврагу. Там, впереди, за перелеском, укрылись враги. Устроили засаду… что ж, поглядим! Поглядим, чью сторону примут великие боги. Нет, недаром еще вчера принесли Перкунасу хорошую жертву. Белого жеребца и трех молодых красивых рабынь, родом из смоленских земель. Смолянки – все красивые, князь знал…
С утра еще где-то над дальним лесом появилась угрожающая грозовая синь, сейчас же темные тучи затянули все небо. Прямо над головой всадника вдруг грянул гром. Сверкнувшая молния ударила в росший неподалеку, на пути, дуб. Конь испуганно шарахнулся, прижав уши, взвился на дыбы… Всадник едва удержался в седле, выругался. Снова загрохотало, сверкнуло. Ударило…
На этот раз – прямо в коня и в князя… О, великий Перкунас? Ты что же, ошибся? Зачем ты помогаешь врагам? Это не они, это мы принесли тебе жертвы… Что же ты, Перкунас? Что же ты…

Игорь пришел в себя от жгучей холодной сырости. Он лежал в глубоком овраге, даже не лежал, уместнее было бы сказать – валялся, словно какой-нибудь алкоголик или никому не нужный бомж. Вокруг грохотала гроза, сверкали молнии, неудержимым водопадом лил дождь, самый настоящий ливень. Где-то наверху, на краю оврага, слышалось тревожное лошадиное ржание.
Откуда здесь лошади? Откуда этот овраг? И… где Ольга?! Ольга! Молодой человек вздрогнул, вспомнив окровавленный нож жреца и предсмертный крик девушки. Неужели… Неужели это все правда? По-настоящему? Нет, не может быть. Бред какой-то. Ну да, полный бред.
Юноша поднял руку – вытереть лоб… Что-то холодное прикоснулось к коже. Что у него такое на руке-то? Перчатка! Да не простая, а искусно сплетенная из проволоки! Кольчужная! Такая же кольчуга покрывала и все тело Игоря, доходя до середины бедер! А еще был ярко-зеленый плащ с золотой оторочкой, какие-то странные сапоги со шпорами, а на поясе… кинжал в красных ножнах и меч! Самый настоящий меч, длиной чуть больше метра, тяжелый, с красивой резной рукоятью, мерцающей тусклым серебром.
Черт побери! Это что еще, скажите, пожалуйста, за дела такие? Сон? Тогда уж скорее кошмар.
Дождь между тем утих, посветлело небо. Ветер быстро разносил тучи, и гром уже гремел где-то далеко за лесом. Лес… Игорь выбрался из оврага и ахнул. Вот это лес! Густой, темный, непроходимый – целая пуща! Это куда же его занесло? Нет, тот лес, под Утеной, тоже не казался парком, но здесь… Здесь все выглядело намного круче, солиднее! Дубы так дубы, могучие, не обхватишь и вчетвером. Сосны так сосны, высоченные, царапающие кронами небо. А еще – угрюмые темно-зеленые ели, целый ряд красновато-серых осин, малочисленные вкрапления рябин и берез, светло-золотистые липы. Тоже высоченные, не хуже сосен или дубов.
В небе уже проглянуло солнышко, но здесь, в пуще, все еще царил сумрак, лишь густой подлесок, высыхая, исходил паром. Заросли малины и ежевики, можжевельник, смородиновые кусты, орешник – все это покрывало склоны оврага, не давало идти, цеплялось за одежду…
Снова раздалось ржание. Раздирая заросли широкой грудью, гнедой жеребец подскочил к Игорю, ткнулся носом в щеку. Неожиданно для себя молодой человек погладил коня по гриве и прошептал:
– Гимбутас… Гимба…
Похоже, так звали жеребца. Но он-то, Игорь Ранчис, откуда это мог знать? Черт побери, да что это такое творится-то?
Конь был явно не простой, оседланный, с зеленой попоной, шитой золотистыми нитками, с узорчатым и очень красивым седлом, к луке которого был привязан футляр с луком и стрелами. Еще была палица, точнее – шестопер. Тоже болталась у седла. Увесистая такая штука, чем-то похожая на фашистскую гранату.
Повинуясь какому-то неведомому порыву, молодой человек вдруг вскочил в седло! Именно вскочил, запрыгнул, а не забрался. Ловко так, быстро, умело – словно всю свою жизнь только тем и занимался, что скакал на боевых жеребцах. Конь принял это как должное и, довольно всхрапнув, тряхнул гривой. Словно бы говорил: ну, куда поскачем, хозяин? Так ведь и говорил! Вернее, спрашивал, кося блестящим зеленовато-карим глазом.
– Гимба, – сняв перчатку, Игорь потрепал жеребца по холке… или – кто-то сделал это за Игоря? Молодой аспирант вообще-то никогда с лошадьми не…
Где-то невдалеке вдруг затрубил рог! Послышались голоса, крики, лошадиное ржание.
Игорь хотел было откликнуться, но… А вдруг это враги? Те, что устроили засаду… Скачут сейчас, ищут…
– Кунигас!
– Даумантас! Ты где?
Голоса показались знакомыми. Ну да – знакомыми, очень даже. Это же все… Улыбнувшись, юноша тронул поводья и прямо через кусты погнал коня на крики.
Там, за деревьями, он и увидел своих. Крепких парней в сверкающих кольчугах и шлемах. Альгирдас, Бутигейдис, Любартас… А вон тот, постарше, вислоусый, в немецком панцире – верный Сирвидас, воевода. Он еще отцу служил… До тех пор, пока того не убили коварные утенцы, восставшие против своего законного господина. Поддались на россказни Наримонта, холопы! Ничего… ничего… Будет вам еще, будет!
– Кунигас! – подъехав ближе, воевода спешился и, сняв шлем, подошел к Игорю… вернее, к тому, кого он называл Даумантасом, кунигасом и князем. – Твой шлем… Я пошлю слуг поискать.
Сирвидас тут же обернулся, повелительно взмахнув рукой:
– Эй, вы там!
Трое шустрых подростков, поклонившись, бросились в заросли. Те самые, откуда только что выбрался Игорь. Парни наши шлем очень быстро, молодой человек не успел переброситься с воеводой и парой слов.
– Вот твой шлем, княже!
– Молодец, Гинтарс, – скупо улыбнулся Даумантас.
Парнишка от похвалы покраснел, засмущался. Обычный подросток лет четырнадцати. Худой, лохматый, с узким лицом и горящим взором. Кто-то похлопал парня по плечу, кто-то засмеялся…
– Думаю, эта гроза нам на руку, князь, – негромко вымолвил воевода. – Никто нас не ждет.
– Я чувствовал засаду, – Даумантас упрямо закусил губу и мотнул головою. – Вон там, за оврагом.
– Мне тоже показалось, – спокойно кивнул Сирвидас. – Мы проверили.
– И что?
– Кабаны, князь! Целое кабанье семейство.
Все засмеялись, улыбнулся и Даумантас:
– Кабаны так кабаны. Тем лучше! Ну, что, в путь, други? Враги нас не ждут. Тем лучше!
– И все же я бы выслал разведку. Пару воинов, – воевода потеребил свои длинные седые усы.
– Не воинов, – резко возразил князь. – Мальчишек, слуг. Пусть возьмут ножи и стрелы на белку. Если что – мол, на охоту собрались.
– В чужой-то земле? – Сирвидас посмеялся, но тут же кивнул, одобрительно сверкнув взором. – Это ты неплохо придумал, кунигас. Если вдруг попадутся – выпорют да отпустят. В крайнем случае продадут в рабство. Ну уж оттуда мы их, всяко, выручим.
Даумантас жестом подозвал слуг:
– Слышали приказ, парни? Гинтарс – старший!
Парнишка просиял лицом и пообещал звонким, еще совсем детским голосом:
– Я не подведу тебя, князь! Не сомневайся.
Мальчишки исчезли в лесу. Растворились, незаметно, неслышно – словно индейцы. Игорь… Даумантас качнул головой:
– В путь. Нам нужно быть у цели к вечеру.
– Будем, князь! – засмеялся белокурый светлоглазый юноша с открытым добрым лицом, едва тронутым первой бритвой. Альгирдас. Товарищ детских игр. Друг. Да тут все – друзья. Дружина!
Пробравшись через заросли, всадники выбрались на какую-то совсем неприметную тропку, по которой и погнали коней. Вокруг царил полусумрак, рвались к небу сосны и ели, корявые рябины и липы тянули к воинам свои лапы, словно бы хотели поймать, ухватить, затащить в тягучую болотную жижу. Болот здесь тоже было достаточно.
Игорь чувствовал себя как-то отстраненно, словно во сне. Кто-то решал за него, распоряжался, говорил. Кстати, это не был русский язык! Ну, ясное дело – литовский, и странно, что молодой аспирант его понимал. Не очень-то он и знал родной язык отца. Так, несколько фраз, не более. Тогда как же так получалось, что… Да и конь этот… Гимба… Игорь не ощущал абсолютно никаких неудобств, сидел в седле как влитой, спокойно, как за рулем белого своего «Ситроена».
Что же такое случилось-то? Что? Сон это все? Скорее, так. Дай-то бог, чтоб так и было! Значит, и Ольга – весь тот ужас, что произошел с нею – тоже сон. Жуткий кровавый кошмар, не более.
Голова просто раскалывалась. Игорь не выдержал, застонал от всех этих мыслей. Так громко, что едущий впереди Альгирдас – верный друг! – обернулся в седле:
– Что с тобой, князь?
– Голова прямо раскалывается, – честно признался Даумантас. – Видно, хорошо хлестнул Перкунас. Знаешь, я даже вспомнил про распятого бога!
– Про Иисуса Христа? – в голосе парня вдруг послышалась нешуточная обида и злоба. – Крестоносцы убили мою мать, ты помнишь. Это их бог!
– А еще – это бог русских! – выкрикнул позади Любартас. Темноволосый, темноглазый, смуглый, он больше походил на итальянца или цыгана. Впрочем, среди литовцев тоже встречаются такие вот типажи – брюнеты, правда, не такие жгучие, как где-нибудь на юге.
– Русские тоже хороши, – Альгирдас тряхнул локонами. – Забыли полоцкий набег?
– Да уж, – неожиданно для себя «вспомнил» Даумантас. – Если б не помощь моего двоюродного братца, многие бы тогда полегли.
– Да уж, вовремя они тогда явились, – покивал Любартас. – Зато и взяли за помощь немало. Полсотни корзин овса им отдали! А еще – рожь.
– Ты еще забыл про пиво, дружище Любарт, – вновь обернулся Альгирдас.
Игорь вздрогнул. Парни вдруг заговорили по-русски… по-древнерусски, но почти безо всякого акцента и без усилий. Их имена на русском звучали несколько иначе – Ольгерд, Любарт, Довмонт. А воевода – Сирвид.
Воевода, кстати, хмурился, неодобрительно поглядывая на молодежь. Ишь, чешут языками без всякого стеснения, словно у себя дома. Между прочим, вокруг – вражеская земля!
Вот об этом старый Сирвид и напомнил, не постеснялся и князя.
– Утена – моя родовая земля! – тряхнув головой, резко возразил Довмонт.
– Да, это так, князь, – пришпорив коня, воевода обогнал Любарта. – Так было. Но сейчас Утена – земля предателя Наримонта! Он убил твоего отца, он убил многих… И ты это знаешь, мой кунигас!
– Знаю, – Даумантас сумрачно сдвинул брови. – Поэтому мы сейчас туда и едем. Мстить!
– И месть наша должна быть страшной! – подал голос Любарт. – Пусть предатели знают.
– Пусть знают, – князь согласно кивнул. – Надолго запомнят. И расскажут другим… если выживут.
Последние слова юного кунигаса потонули в раскатах одобрительного хохота. Но дальше – всё. Дальше уже ехали тихо. Даже не было слышно, как копыта стучат.
Князь и его верная дружина проехали, наверное, километров десять или чуть больше, когда впереди, в зарослях ивы, вдруг закричала иволга. Громко, дерзко – обычно иволги так не кричат.
– Гинтарс! – догадался Довмонт. – Альгирдас, ответь.
Приложив ко рту чуть разжатые пальцы. Альгирдас издал тягучий и резкий звук. Крик болотной выпи.
Иволга тоже отозвалась, и через пару минут за деревьям показалась тоненькая мальчишеская фигурка.
– В городище нас не ждут, – четко доложил подросток. – Воинов мало – лишь на воротах и башне. Мы насчитали дюжину. Остальные все уехали в Утену, к Наримонту. Что-то он там такое задумал.
– Знаем мы, что он задумал, – Даумантас недобро прищурился и положил руку на рукоять меча. – Ничего! Дойдут и до него руки. Что же касаемо городища… Все начинается с малого! Покажем, проявим себя.
– Покажем, князь! – воины взметнули мечи и копья. – Всеми богами клянемся.
Кунигас молитвенно сложил руки:
– Да поможет нам Диевас, отец богов! Перкунас даст нам свою силу, а враг его, Велняс – хитрость. Вперед, друзья! И пусть враги трепещут и не ведают никакой пощады.

Вражеское городище располагалось на излучине реки, у неширокого мостика. Желтая дорога, поля, заливной луг со стогами свежескошенного сена, водяная мельница. Высокий частокол из толстых ошкуренных бревен, крепкие ворота. Так просто, с наскока, не взять. Верная дружина Довмонта насчитывала три дюжины воинов, плюс еще военные слуги. Для лихого набега – в самый раз, для штурма же – маловато.
Однако у кунигаса имелся план. Вместе с воеводой все и придумали, теперь лишь оставалось воплотить задумку в жизнь.
– Ольгерд, бери свой десяток – и вдоль реки, к лугу. Помнишь, что делать?
– Помню, князь.
– Дядюшка Сирвид – ты, как договаривались, со стороны моста.
– Не сомневайся, Даумантас. Сделаем!
– Нам же с тобой, Любарт, досталось самое веселое дело.
– Ужо повеселимся! – мрачно усмехнувшись, Любарт надел на голову подшлемник и шлем. – Веди, князь! Мы готовы.
Довмонт кивнул и молча тронул коня.

Они добрались до городища примерно через пару часов. Солнце уже клонилось к закату, вечерело, и местные крестьяне заканчивали все свои работы. Скоро ночь, наскоро поужинать да лечь спать. Завтра ждал еще один день, такой же, как все прочие – с работой до седьмого пота. Сейчас же можно было чуть-чуть отдохнуть, расслабиться. Искупаться в реке, половить до ужина рыбки. Так, баловством, на уду, – но и то можно было поймать немало.
Мужчины и юноши купались у самого мостика, в виду дороги. Женщины же и девы стыдливо прятались чуть подальше, за излучиной, в зарослях ивы и краснотала. Оттуда слышались веселые крики и смех. Сенокос выматывал, однако молодость брала свое. Намахавшись за день серпом и косою, девчонки еще находили силы для отдыха и веселья. Плавали, брызгали друг в дружку водой, смеялись…
Выскочив из лесу, отряд вислоусого Сирвида помчался именно туда. До реки вынеслись на всем скаку, быстро. И сразу взялись за луки. Засвистели стрелы. Вода окрасилось кровью. Три девушки приняли смерть сразу, остальные же закричали, поспешно выскакивая на берег…
Люди Сирвида преследовали их… но не слишком спеша. Лишь подгоняли, орали, пускали стрелы! Пусть бегут, пусть…
То же самое творилось у мостика! Лихой наскок – стрелы, копья, кровь. Кто-то из мужчин, конечно, бросился на чужаков, схватив все, что попалось под руку. Но много ли толку в бою от голого и безоружного человека? Против не ведающих жалости воинов, закованных в стальные кольчуги. Против острых мечей, против разящих копий и палиц?

Городище! Крепость! Спасение там, за частоколом. Оставшиеся на стенах воины это хорошо понимали и держали ворота открытыми. Врагов заметили пусть и поздновато, но все же вполне хватало времени для того, чтобы захлопнуть тяжелые створки перед самым их носом. Да и не выглядели враги слишком уж грозно – мало их оказалось, слишком мало для штурма. Дюжина всадников гналась за женщинами на излучине, еще дюжина уже неслась по мосту… Но люди-то уже были у самых ворот! Быстроногие девушки, забыв про одежду, так и бежали нагими. Успели, чего ж. Вот и другие успеют, враги-то еще далеко.
Далеко… Так думали защитники городища. И Даумантас-Довмонт знал, что они так думали. Мало того – предвидел, устроил все сам!
Пока за частоколом криками подгоняли своих, чтоб побыстрее захлопнуть ворота, остаток отряда Довмонта под командованием самого кунигаса приступил к основной части набега. Никем не замеченные, воины, скрываясь во ржи, добрались почти до самых стен.

– Быстрее, быстрее, храни вас Габия и Милда! – подгонял беглецов стоявший на воротной башенке уже немолодой воин в кожаном панцире, усыпанном мелкими металлическими бляшками. Судя по синему шерстяному плащу, щедро расшитому узорами и сверкающему шлему на голове, это был либо сам местный воевода, либо кто-то из опытных воинов, оставленных за старшего. Рядом с ним, на башне, стоял молодой парнишка с копной золотисто-рыжих волос и забавными конопушками на щеках. На шее парнишки висел боевой рог, в который он время от времени и трубил, подгоняя бегущих.
– Да хватит уже, – нервно пригладив бороду, оборвал его старший. – За своим участком лучше следи.
– Так враги-то – вон они! – возразил паренек, по его мнению, вполне резонно. Вражеские всадники-то были у реки, а не в лесу, за городищем. И все же рыженький обернулся…
И словил горлом стрелу, метко пушенную Любартом! Захрипел, падая, и бородач в синем плаще едва успел подхватить его на руки. А не надо было подхватывать! Надо было смотреть на все четыре стороны, а не только туда, откуда неслись к еще не закрытым воротам малочисленные вражеские всадники. Они, конечно, не сунулись бы так нагло, если бы почти все воины не ушли в Утену, к Наримонту-князю. Да и так… не успеют, не успеют, не успеют, хвала богам! Еще немного, и можно будет отдать приказ затворить ворота. Для осады сил у врагов мало… вот только жаль юного Рантиса… жаль…

– Да поможет нам Перкунас. Вперед!
Довмонт взмахнул мечом и, надвинув шлем, побежал к воротам. За кунигасом кинулось все его оставшееся воинство, немногочисленное, но злое и горевшее желанием победить.
Золотисто-зеленое поле еще не созревшей ржи. Нежной, только что взошедшей. Воины Даумантаса безжалостно топтали его сапогами. Отряд заметили, но было уже поздно!
Быстроногий Гинтарс первый подбежал к воротам, сунув меж закрывавшихся створок копье! Тут подоспели и князь, и все остальные. Защитникам городища не удалось затворить ворота, что означало для всех этих людей смерть или, в лучшем случае, плен. Впрочем, плен далеко не всегда лучше смерти, частенько случается, что и хуже.
– А ну, навались! – скомандовал князь.
Часть воинов взялись за ворота. Остальные принялись убивать. Всех тех, кто не успел. Кто не добежал. Женщин, детей… Нет, не так! Сейчас не было ни детей, ни стариков, ни женщин. Были враги! Их нужно было уничтожить. Что и делали, умело и быстро. Дружина нальшанского князя это все же профессиональные воины, а не кое-как вооруженные мужики-ополченцы. Они уже прошляпили врагов и не сумели вовремя захлопнуть ворота. Пожалели своих, думали, что те добегут. На то и был расчет. На надежду! Надежда – девушка неверная. Она обычно много чего обещает, но мало чего дает. Вот и сейчас…
Левая створка ворот распахнулась, и все воинство юного нальшанского властелина ринулось в образовавшийся проем, сея вокруг смерть и ужас. Возглавив атаку, Довмонт в числе первых ворвался на обширный двор городища. Высокий бревенчатый дом – как видно, в нем жил воевода, – амбары, домишки помельче – полуземлянки с бревенчатыми, накатом, крышами. Напротив большого дома, рядом с крыльцом – вкопанные в землю идолы, рядом с которыми – пепел, остатки костей и закопченный человеческий череп. Как видно, совсем недавно местные принесли жертву богам. Наверное, молодую красивую девственницу. Впрочем, что зря гадать? Да и некогда.
Выскочивший словно из-под земли здоровенный полуголый мужик с огромной дубиной, завыв, словно дикий зверь, бросился прямо на князя. Глаза его сверкали яростью, темное широкое лицо исказилось от гнева. Уклоняясь от удара, кунигас резко отпрянул влево, одновременно ударив мечом. Мужик, однако же, тоже оказался не лыком шит и, живо отскочив назад, принялся с непостижимой ловкостью вращать свою дубину, выписывая в воздухе немыслимые кренделя. Подставлять под такой удар меч не могло быть и речи! Никакое лезвие не выдержало бы, сломалось. Пришлось уклоняться, и это было на руку врагу, глаза его уже сияли торжеством – ведь рано или поздно его страшное оружие настигло бы цель. Тут все дело в выносливости и силе, а того и другого мужичаге было не занимать!
Вот снова князь едва не подставился под удар, отпрянул… Чуть было не упал… Чуть было не выпустил меч… Так его и…
Кунигас так и сделал. Как придумал буквально только что, всего лишь пару секунд назад. Вроде бы как поскользнулся, упал на левое колено, подставив под удар меч… который тут же и отпустил, едва только дубина коснулась клинка. Меч отлетел в пыль… Мужичага злорадно ухмыльнулся, перехватил поудобней дубину… В этот самый момент Даумантас метнул нож. От живота. Быстро, приемисто, почти без замаха. Тяжелое лезвие угодило врагу в горло, порвав трахею. Захрипев, мужичага пошатнулся, захлебываясь собственной кровью. Качнулся, выронил дубину и упал, словно оглоушенный бык.
– Славно, князь! – одобрительно выкрикнул пробегавший мимо Любарт с окровавленным мечом в руке. – А я уж подумал – не нужна ли тебе помощь?
– Слава Перкунасу, не нужна.
Кунигас зорко обозрел городище. Почти все уже было кончено – кто хотел сражаться, тот был убит, остальные поразбежались. Дружина Даумантаса тоже поредела, потеряв четверых убитыми и пятерых – ранеными. Раненными тяжело – в голову, в живот, в грудь. С более мелкими ранами, как всегда, не считались.
– Берите все! – усмехнувшись, приказал князь. – Что не сможем унести – сожжем. Пленных сгоняйте к амбару.
Не опуская меча, властелин Нальшан первым взобрался на крыльцо, врываясь в дом воеводы. Кто-то бросился из темной горницы наперерез… Князь лишь отмахнулся мечом. Какая-то женщина упала на пол, пораженная в сердце. Кунигас лишь переступил ее труп. Просто и легко, без всяких эмоций. Эмоция была одна – азарт! Азарт битвы и – вот сейчас – предчувствие богатой добычи.
– Осмотрите все сундуки, – оглянувшись на своих воинов, глухо распорядился Довмонт. – Все добро будет нашим.
Какой-то писк донесся слева, из-за печи. Кунигас махнул рукой:
– Гинтарс, проверь.
– Да, повелитель…
Парнишка выскочил сразу:
– Там дети, князь. Маленькие еще совсем.
– Убить всех, – ни секунды не сомневался князь. – Не нужно оставлять мстителей.
Поклонившись, Гинтарс вытащил из-за пояса нож и нырнул за печку… выскочив, вытер окровавленное лезвие об устилавшее пол сено. Он выполнил приказ и сделал все правильно. Только вот в светло-синих глазах паренька почему-то стояла тоска.
– Князь! Да тут полно добра!
– Тащите все во двор.

Вдруг почувствовав какое-то шевеление, Даумантас резко свернул в сени, что вели в соседнюю пристройку. Свернул и едва не наткнулся на копье! Кто-то метнул тяжелую охотничью рогатину и тотчас же бросился бежать, гремя чугунками и тазами.
– Однако, – вытаскивая воткнувшееся в бревенчатую стену копье, кунигас уважительно покачал головой. Этот бросок вполне мог стоить ему жизни. Будь князь менее внимателен и более азартен.
Впрочем, азарт-то как раз нарастал.
– Ах, ты так? Ладно.
Не разбирая дороги, Довмонт бросился следом за непонятным злодеем. Бегал тот хорошо, еще и перепрыгивал с галереи на галерею, с крыши на крышу, а потом – на улицу. Настоящий паркурщик! Но и молодой кунигас не уступал ему ни в чем. Крыша так крыша!
Оказавшись на земле, злодей бросился мимо полуземлянок, к воротам, уже распахнутым настежь. На вытоптанной площадке, у амбаров, под присмотром воинов-победителей боязливо жались друг к другу пленники, в основном – женщины и подростки. Совсем уж малолетних детей в плен не брали – много возни – убивали на месте. Рядом с крыльцом воеводского дома громоздилась изрядная куча разного рода добра. Валялись под ногами трупы. Взрослые мужики с распоротыми животами, парни. Младенцы с разбитыми головами. Просто брали за ноги и… Не нужно оставлять мстителей! Тут и там, в разных концах городища поднимались к небу черные дымовые столбы. Воины Даумантаса поджигали селение врагов. Чтоб там, в Утене, узнали. Чтоб запомнили. Чтоб боялись! Всегда.
«Паркурщик» между тем ловко проскользнул меж воротными створками и, выбравшись на простор, со всех ног припустил к лесу, благо бежать было недалеко. Лес темнел совсем рядом, огромный, почти непроходимый, и полный сказочных богатств. Сейчас – дичь, рыба, вот-вот пойдут ягода и грибы. Можно прожить, с голоду не помрешь точно. Да и попробуй там беглеца найди. Ноги сносишь.
Врешь, не уйдешь!
Князь чувствовал азарт, сродни охотничьему. Вот вроде бы и не по чину ему гоняться за кем-то, а поди же ты – захватывает, мама не горюй! Хочется поймать – обязательно поймать! – гада, не дать ему уйти. Если же тот вдруг окажется слишком уж быстроногим – так нож догонит. Метнуть – дело нехитрое. Да и позади, за князем уже бежали верные воины. Нет, не уйдет.
Беглец стал уставать, не таким уж и выносливым оказался. Довмонт легко нагонял его, и побился бы об заклад, что нагонит злодея еще до лесной опушки. Так и вышло. Беглец вдруг споткнулся, чуть было не упав, затем и вовсе остановился у зарослей хиленьких осин. Кажется, пытался отдышаться. Высокий, но в плечах узок, значит – не силен. Тонкие руки, каштановые волосы до плеч – по здешним меркам, короткие. Одет как-то странновато – длинная, до колен, туника с подкатанными рукавами, явно с чужого плеча. Ноги голые, босые, уже сбитые в кровь. Туника не бедная, ярко-синяя, с золотой вышивкой, простолюдины такие не носят.
Кто же это такой? Такая!
Беглец затравленно обернулся. Совсем по-звериному зыркнули зеленые большие глаза. Лицо слишком уж красивое, тонкое. Ни бороды, ни усов – даже намека. Девка! Точно – девка. И туника эта мужская на ней случайно.
Сверкнув глазами, девчонка дернулась. Что-то просвистело в воздухе, и многоопытный кунигас вовремя заметил опасность. Даже еще толком не рассудив, вмиг распластался в грязи… Просвистел над головою кинжал, воткнулся в пень, задрожал злобно…
– Ах ты ж, сучка!
Вскочив на ноги, Довмонт в три прыжка догнал беглянку, занес на бегу меч… Никуда злодейка не денется! Вот сейчас… прямо по шее – головенку напрочь. И все! Пусть даже свои видят – с князем шутки плохо! Пусть знают, знание то и между своими не лишнее. Больше уважать будут. Молодежь же – пусть учится. Пусть учатся! Ударить здесь надобно по-особому, с оттяжкой. Тогда срубленная голова отлетит по ходу движения направо, тело же еще какой-то момент пробежит. Интересно будет взглянуть – как долго? До можжевельника без головы добежит или все ж таки – до самой опушки? А ну-ка… Н-на-а!
Тяжелый булатный клинок сверкнул в воздухе…
– Не-е-е-ет!
Это закричал не кунигас – Игорь. Закричал беззвучно и сделал все, чтобы удержать руку от удара! Просто отбросил меч в сторону, сам же, подпрыгнув, ударил бегущую злодейку носком сапога. Прямо под коленку, куда и хотел. Так вместе и повалились в грязную лужу: девчонка и следом за ней – князь. А чего уж? Князь-то все равно уже грязный.
Разлетелись по сторонам коричневатые брызги. Довмонт вскочил на ноги первым, рванул девчонку за ворот туники – вставай, тля!
Та ожгла взглядом, видать, хотела вцепиться ногтями в глаза… да кунигас перехватил руку. Сжал запястье так, что из девичьих глаз градом хлынули слезы. Застонала злодейка, заплакала… но пощады не попросила – упертая!
Тут и свои подоспели, Любарт с Гинтарсом. На повелителя своего глянув, засмеялись было, но быстро в себя пришли.
– Ах, светлый князь. Какой смертью прикажешь казнить сию гадину?
Довмонт отмахнулся, нахмурился… задумчиво этак. Тут Игорю поплохело – юный кунигас на выдумки оказался горазд и представлял все очень даже наглядно, во всех подробностях, к слову сказать, очень даже мерзких!
Можно было разорвать девчонку напополам. Пригнуть вершины сосен, привязать за руки за ноги, а потом опустить. Красиво получится! Этакий фонтан из крови и кишек! Называется – огненный петух. Или – кровавый петух… как-то так. Можно и по-другому: посадить эту наглую дурищу на кол. Дело, на первый взгляд, нехитрое, но опыт и тут нужен. Сначала надобно девку положить наземь, на бок. Заголить заднее место, сунуть туда кол, щедро смазанный конопляным маслом. Затем поднять осторожненько, кол вкопать, и потом потирать руки да любоваться, как под воздействием тяжести своего тела пленница медленно сползает вниз. Можно еще на кол перегородки прикрепить, чтоб не слишком быстро померла злодейка. Чтоб подольше мучилась! Это же удумала – руку на князя поднять! Вот, пускай пару-тройку дней на колу посидит, тогда любая смерть желанной покажется. Правда, нынче времени нет. Тогда что же? Распилить деревянной пилой? Тоже казнь нехудая. Привязать нахалку к столу и живьем пилить. Дубовая-то пила сначала рвет кожу, а потом и внутренности. При этом девка еще будет живой… и мучиться! А и поделом! Побегала, поразвлекалась… в грязь князя уронила, стерва. Теперь попляши-ка!
– Гинтарс, не видал ли ты случайно в здешних амбарах дубовой пилы?
– Кажется, видел, господин. Да-да, точно видел.
– Славно! Прихватим пилу с собой. Потом в пути позабавимся. Ну, или дома уже.
– Дома, княже, и своя пила сыщется.
– Ну… я и говорю – славно!

Девчонку связали и повели вместе с прочим полоном прочь. Возвращались так же, как и явились – через лес, через овраг, меж трясиною. Вечерело. Оранжевые искры заката плескались в темнеющем небе, подобно пожару. Кучевые облака, подсвеченные снизу солнцем, сияли золотом, рядом повисла серебряная луна, зажигались первые, еще прозрачно-белые, звезды.
В чаще уже давно было темно, хоть глаз выколи. Путники остановились на ночлег в каком-то густом бору, ничуть не опасаясь погони. Ночью-то кто полезет в пущу? При всем желании никаких следов не найдешь. Если только утром, да и то вряд ли. Утенский князь Наримонт (кстати, двоюродный братец Довмонта), конечно, захочет отомстить. Но сделает это позже, гораздо позже. Пока соберет людей, пока заручится поддержкой Миндовга. Король… Собака, продавшая веру предков за золотую корону, врученную папой! Впрочем, нехорошо так про приемного отца. Да, когда-то Миндовг усыновил юного Даумантаса, потерявшего родителей в одной из межплеменных распрей. Юный княжич приходился ему дальним родственником – то ли двоюродный, то ли троюродный племянник, в общем, седьмая вода на киселе, но все-таки – родич! Воспитывал приемного сына, конечно, не сам Минлдаугас-Миндовг, на то имелись вассалы. К примеру, нальшанский князь Товтивил, трон и земли которого как раз и унаследовал Даумантас. Родная же Утена, на земли которой юный кунигас имел все права, оказалась в руках прохвоста и предателя Наримонта. Тот как-то сумел втереться в доверие к Миндовгу, тоже поговаривая о переходе в католичество. Может, тоже захотел королевскую корону?
Все эти мысли проносились в голове князя, не давая спать. Игорь их прекрасно ощущал, уже начиная кое о чем догадываться. Вряд ли это был сон – слишком уж все реально, разве что какая-нибудь «Матрица». Да пусть хоть и так, действовать-то приходилось, по сути, в реале. Его сознание каким-то невероятным образом оказалось в голове первобытного литовского князя, юного племенного вождя – кунигаса Даумантаса. Причем и собственное сознание князя никуда не делось, правда, Игорь убедился, что в каких-то случаях может взять кунигаса под свой контроль. Как было с той девчонкой… Но все это возможно лишь невероятным напряжением воли… А, может быть, и тихой сапой, кто знает? Надо пробовать. Обязательно пробовать, если только… если только утром Игорь не проснется вдруг в придорожном мотеле в обнимку с Оленькой!
Оленька… Ольга. Неужели девчонка погибла таким страшным образом? Или это все привиделось Игорю, будучи частью какого-то кошмарного сна?

Игорь-Довмонт забылся лишь под утро, но почти сразу же его разбудил громкий звук рога. Солнце вставало, пора было продолжать путь.
Подпертое вершинами сосен небо сияло невообразимо яркой синью. Первые солнечные лучи золотили вершины деревьев, но вниз еще почти не проникали. В пуще царил влажный полумрак, кругом искрились крупные капли росы. Всадники и полон быстро промокли до нитки, впрочем, холода никто из них не чувствовал, в лесу быстро становилось жарко, душновато даже.
Часа три воины вели пленных по неширокой тропке, пока не вышли к неширокой реке, где был устроен короткий привал. Не разжигая костра, воины подкрепились вяленым мясом и сыром, напились из реки всласть. Пленников не кормили, разрешили только попить. Да и то для них было нехудо – хоть какое-то облегчение.
Сидя у корявой сосны, что росла на самом берегу, на обрыве, Довмонт смотрел на пленных. Молодые женщины, девушки, дети… Они заходили по колено в реку, нагибались и жадно пили, зачерпывая руками воду руками. Вчерашняя беглянка в богатой тунике с чужого плеча тоже пила вместе со всеми, высоко задрав подол. Фигурка – да, стройная. Теплые каштановые волосы, большие зеленые глаза. Наверное, и упругая грудь – сейчас под туникой не видно, вот если…
Игорь вдруг поймал себя на мысли, что рассуждает сейчас совершенно свободно, без всякого участия язычника-кунигаса. Как видно, сознание молодого Довмонта проявлялось лишь в каких-то чрезвычайных ситуациях, в обычное же время – дремало. Этим нужно было воспользоваться, обязательно!
Пленники между тем напились, и воины князя погнали их обратно из воды на песчаную излучину, густо поросшую рогозом и камышом. Зеленоглазая нахалка отчего-то задержалась, не желая выходить. Что-то сказала воину – похоже, это был Любарт – потянулась, улыбнулась… И быстро нырнула в воду, подняв тучи брызг!
Любарт заругался, но прыгать вслед не спешил, отправив на это дело слуг – Гинтарса и его приятелей.
– Вот курва! Ловите ее, ловите!
– Никуда она не денется, – повернувшись к Даумантасу, Сирвид зевнул, прикрывая рот широкой заскорузлой ладонью. – Здесь излучина. Я отправлю людей наперерез, князь. Не догонят, так достанут стрелой.
– Пусть постараются догнать, – поднимаясь на ноги, хмуро бросил князь. – Эта ушлая дева будет хорошей жертвой нашим великим богам!
– Да, и криве она понравится, – неожиданно согласился воевода. – Жертва – это всегда хорошо. Особенно – такая.
Сирвид что-то бросил воинам, те кивнули, исчезая в зарослях ивы, смородины и ольхи. Девчонку они догнали быстро – дождались на излучине, на перекатах, перехватили, да, связав, погнали пинками назад.
– Плетей ей! – жестко распорядился Довмонт, и Игорь ничего не смог сделать. Такая вот шизофрения получалась. Точно – шизофрения, классический случай раздвоения личности! Так, может, он, Игорь Ранчис, наследник вполне приличного состояния, аспирант, без пяти минут кандидат наук, и в самом деле, слетел с катушек? Просто крыша поехала от того, что случилось с Ольгой. Вот вам и результат – галлюцинации, бред…
Сорвав с беглянки рубаху, воины привязали девушку к стволу толстой осины и принялись от души охаживать плетьми. На белой коже несчастной вмиг вспыхнули кроваво-красные рубцы, вся спина окрасилась кровью. Пленница закричала от боли, по щекам ее водопадом хлынули слезы…
– Пожалуйста, не надо… не надо… всеми богами прошу…
– Хватит! – сплюнув, резко бросил князь. – А то еще не сможет идти. Придется бросить здесь. Волкам на съедение!
– Уж точно – на съедение! – расхохотался Любарт. – Правда, волки-то сейчас сытые.
Кто-то из молодых слуг проворно разрезал веревки. Девчонка просто съехала по стволу, расцарапав бедра, живот и грудь… весьма упругую, не очень большую. Приятную…
Воевода Сирвид властно схватил девку за волосы:
– Идти сможешь? Если нет, то…
– Смогу! – девчонка упрямо сжала губы. Мокрое от слез лицо ее побледнело, искусанные в кровь губы распухли. Или они и были такими вот, пухленькими? Князь как-то раньше не особо приглядывался…
– По коням! – вскочив в седло, распорядился Даумантас, и вся дружина, подгоняя пленников, последовала за своим князем.

* * *

Честно сказать, Нальшанский замок какого-то особенного впечатления на Игоря не произвел. Все, как обычно. Высокий холм, окруженные частоколом хоромы, деревянные башни, узкий деревянный мост через ров. Невдалеке – поля, луга, пара компактных избенок и мельница. Все какое-то серое, неприглядное, непритязательное. Впрочем, и такую – путь и деревянную – крепость, возьми, попробуй!
Князя уже встречали. Уже были распахнуты настежь ворота, уже толпился любопытный народ. Где-то около сотни человек, не так уж и мало. Дородные бородачи в разноцветных плащах, женщины в длинных платьях, много народу попроще, самого что ни на есть крестьянского. Радостно крича, носились повсюду босоногие ребятишки, за частоколом, почуяв своих, дружелюбно лаяли псы.
– Кунигас, наш кунигас вернулся! – все вокруг славили молодого князя.
– Вернулся с победой! Привез богатую добычу, полон!
– Нынче будет у нас много работников!
– Будем с урожаем, братцы! Уж точно все соберем, до последнего колоска.
– Ага… если только эти ленивые утенские свиньи будут хорошо работать!
– Не будут – заставим!
– Слава Перкунасу!
– Слава богам!
– Слава князю!

Сидя в седле, Даумантас милостиво кивал всем. Кого-то одаривал улыбкой, а на кого-то, наоборот, посматривал строго, словно напоминал о былых грешках, либо о каком-нибудь долге. Сказать по правде, эта искренняя радость подданных пришлась по нраву и Игорю, хоть он и был равнодушен к лести. Но здесь-то – не лесть, здесь-то правда! Вон как сияют глаза у мальчишек, небось, все хотят стать воинами и верно служить своему князю.
Въехав на просторную площадь, молодой кунигас спешился, снял шлем и, передав поводья коня подскочившему слуге, низко поклонился вкопанным в землю идолам.
– Спасибо тебе, Перкунас, повелитель молний. Спасибо, Диевас, отец богов. И тебе спасибо, Лайма, владычица судьбы. Я принесу вам богатые жертвы. Уже очень скоро, сегодня.
– Жертвы – это хорошо, князь, – подойдя ближе, одобрительно покивал плечистый чернобородый мужчина в длинной тунике до самых пят. Дорогой, с золотыми бляшками, пояс, посох с навершием из черепа козла, на шее – ожерелье из мертвых птичьих голов. Кустистые брови, пронзительный взгляд, фактурное морщинистое лицо с горбатым, словно клюв хищной птицы, носом. Будивид, жрец – криве. Игорь вдруг почувствовал неприязнь, исходящую из глубины души Довмонта. Жрец был хитер, влиятелен и коварен. К тому же имел много сторонников и частенько осмеливался интриговать против молодого князя. С таким ухо нужно было держать востро и, по возможности, не ссориться. По крайней мере, сейчас.
– Рад тебя видеть, славный Будивидас, – молодой кунигас и криве обнялись под приветственные крики народа. – Слава богам, наша месть оказалась удачной.
– Потому, что наша месть – праведна, – ухмыльнулся жрец. – Не мы первые напали, не мы затеяли эту бесконечную войну. Мы просто вынуждены были ответить. За смерть наших людей, за все то зло, что причинили нам Наримантас и его людишки. Как все прошло?
– Мы разрушили и сожгли городище, – Довмонт гордо понял голову. – Вывезли все добро: соболей, меды, дорогие ткани и золото. Привели с собой пленников – крепких работников и красивых молодых женщин. Слава богам!
– Слава!
Выполнив положенную ему часть ритуала, Будивид отступил назад, и молодой кунигас важно зашагал дальше – к высокому резному крыльцу, ведущему в большой и просторный бревенчатый дом, княжеское жилище. Пойдя к крыльцу, он поклонился… и вздрогнул. На нижней ступеньке, в окружении красивых молодых девушек стояла… Ольга!
Длинное темно-голубое платье с красно-белыми рукавами. Золоченый пояс, конец которого ниспадал до самой земли. Голову покрывала ослепительнобелая накидка, но все же были видны локоны, длинные светло-русые локоны. Узкое, в обтяжку, платьице еще больше подчеркивало тоненькую, аристократически хрупкую фигуру девушки, темно-голубой цвет оттенял тонкую светлую кожу, чуть тронутую холодным солнышком бескрайних литовских лесов. Знакомое, такое родное, личико с тонкими нежными чертами, синие очи, ах…
Не совладав с собой, Игорь бросился к девушке:
– Ольга! Ты жива?
– Здравствуй, муж мой и повелитель, – подставив для поцелуя щеки, отозвалась… Оленька? Или все же кто-то другой? Но ведь… одно лицо, одна фигурка… и глаза, глаза!
– Я так скучал по тебе, так скучал… – целуя возлюбленную, зашептал Игорь.
– Я тоже скучала, мой князь, – красавица шептала в ответ, томно прикрыв глаза длинными загнутыми ресницами. – Я так хочу обнимать тебя, чувствовать твое тело…
– Ах, милая моя, милая… – молодой человек принялся покрывать поцелуями нежную шейку.
– Тихо, тихо, мой князь, – княжна пришла в себя первой. – Люди же смотрят, жрецы. Дождемся ночи, ага?
– Не знаю, как и дождаться…
– Бояре хотят говорить с тобой. И Будивид, криве. Прямо всю плешь проел.
Именно так, довольно-таки грубовато, мозг Игоря воспринял последнюю фразу красавицы. Оказывается, и она не очень-то жаловал жреца! Осознавать это почему-то было приятно.

Вне себя от охватившей его страсти, кунигас едва высидел на затянувшемся почти до самой ночи совете. Во всех подробностях рассказав о походе, Даумантас ответил на все вопросы бояр, а также согласился уже назавтра же устроить большой праздник, с пивом, хороводами и богатыми дарами богам.
– Я сам выберу жертв из полона, – пошевелил бровями жрец. – Надеюсь, ты княже, не против?
– Как могу я быть против воли богов?
Эта фраза понравилась криве, и он довольно закивал:
– Все так, князь, все так. Думаю, праздник выйдет на славу. Начнем уже с утра. На рассвете.
Все остальные охотно согласились, после чего стали ужинать или, лучше сказать – пировать. Тяжелые жернова ржаного хлеба ломали руками, резали ножами дичь, стучали костями по столу, выбивая вкусные мозги… Мясо Игорю не понравилось – жестковато, а вот рыба оказалась выше всяких похвал. Как и просяные лепешки с жирным соусом из сметаны и шкварок, как ягодный кисель, пироги и, конечно, брага. Опростав два рога, молодой кунигас несколько захмелел и хотел было сослаться на усталость, уйти. Однако тут же рассудил иначе. Ни на что не ссылался! Вот еще – он же князь. Просто встал…
– До завтра, други!
Сказал и ушел, провожаемый гулкими пьяными голосами.
– Довести тебя до покоев, мой князь? – в темных сенях подскочил верный Гинтарс.
Довмонт грубо отпихнул мальчишку:
– Не надо. Я еще не пьян.
– Тогда… какие будут указания на утро?
– Разбудить на рассвете!
– Понял, мой князь.

Похоже, ноги сами знали дорогу. Заплетались, но, куда надо, вели. Сени, крытая галерея – переход, вот и опочивальня супруги. Бируте… Да, так ее звали – Бируте. Из какого-то там знатного, но единого рода… княжна.
Княжна дожидалась мужа на ложе. Лежала на лоскутном одеяле в короткой рубашонке из тонкого выбеленного солнцем льна. Нет, конечно же, не Ольга… Но похожа – как две капли воды! Эта вот Бируте и Оленька – словно близняшки. Русые теплые волосы, нежная кожа, синие, как майское небо, глаза…
– А, иди-ка сюда, миленькая моя…
– Я и так здесь, мой герой…
Тяжело дыша, князь погладил женушку по колену. Сильная ладонь его полезла и выше, под рубашку к трепетному, горячему и уже влажному от желания лону. А ну-ка…
Даумантас сорвал бы сейчас рубашонку, как зверь, и так же взял бы жену, по-звериному грубо… Однако теперь действовал Игорь…
Поцеловав жену в губы, осторожно положил ее на спину. Задрал рубашечку, обнажив грудь. Накрыл губами трепетные сосочки, поласкал, потрепал языком, затем отпрянул, зажал между пальцами, чувствуя нарастающую упругость и твердость груди…
– Ах, мой князь…
Красавица выгнулась, и князь не мог больше ждать, просто был не в силах. Да и Бируте-Оленька уже томилась в нетерпении, истекая пряным соком любви, изнемогая от охватившего низ живота жара…
Кунигас взял жену осторожно и нежно, обнял за талию, выгнулся, словно тисовый лук…
Бируте закатила глаза… стонала так громко и страстно, что, казалось, было слышно на все княжество. И пусть! Пусть слышат. Пусть завидуют тупые ханжи.
– Ах, мой князь… мой милый…
Она уже не могла говорить, да и не нужны были слова. Княжна закусила губу, вновь застонала, забилась, словно попавшая в капкан лань, трепетная и нежная… Застонал и князь…
– Как хорошо, – Бируте прижалась к его груди, довольная и счастливая, как только может быть счастлива юная женщина, не видевшая любимого мужа уже несколько дней.
– Ты нынче такой… Такой нежный, такой… Мне так нравится куда больше… ой! Прости, я сморозила глупость, мой господин. Прости!
В синих очах возлюбленной Игорь углядел страх! Отчего так? Чего юная княжна боялась?
– Ну, ну, милая, тебе не в чем себя упрекать. Совершенно не в чем.
Нет, это все же была не Ольга. Хоть и очень похожа, но нет, не она. Оленька как-то по-другому мыслила и никогда никого и ничего не боялась.
Успокаивая супругу, князь погладил ее по плечам, по спинке… девушка выгнулась, словно кошечка, вот-вот замурлыкает. Довольная, растянулась на ложе, заложив за голову руки, вся такая счастливая, стройненькая… и красивая – невероятно!
Игорь вновь погладил упругую грудь, потеребил сосочки. Потом отпрянул, встал на колени и принялся покрывать нежными поцелуями все трепетно-юное тело. Такое ласковое, гибкое, родное.
Начал с губ, затем перешел к нежной шейке, потом опять – к груди. А потом спустился вниз, к пупку… и еще ниже, к лону.
Молодая красавица вздрогнула, застонала, выгнулась… Игорь обхватил ее руками за талию, чувствуя на губах кисловато-терпкий запах любви… Вот отпрянул… Погладил по бедрам… Обнял за плечи, чувствуя шелковистое тепло…
И снова влюбленные предались страсти, коей, верно, позавидовали бы и сами боги!

* * *

Гинтарс разбудил князя на рассвете, как и было приказано. Уже варили пиво, уже, в ожидании праздника, бегали взад-вперед вездесущие ребятишки. В отверстия под крышами выходил рвущийся из очагов дым, пахло тестом, мукой и свежей выпечкой. Молодые парни отправлялись на охоту и на реку – за рыбой, раз уж праздник, так нужно было объедаться от пуза, таким образом прославляя великих богов. А где взять еду в конце июня? Грибов еще нет, а ягоды – так те на бражку! Земляника, голубика, морошка. Черника, опять же, уже, говорят, пошла. Вкусная брага будет, ничуть не хуже константинопольского или немецкого вина. Такими винами торговали в Кернаве и в Новогрудке, у Миндовга, богатые заморские купцы. Даумантас пивал однажды – не понравилось, кисло. Уж куда лучше хлебнуть ягодной бражки, хмельного кваску или вот пива. Ух, какой запах пошел! Медовуха – тоже неплохо, только ежели хорошо перепить, так голова вроде бы ясная, а ноги не идут. Так тоже бывает.
– Здрав будь, князь, – кунигас еще не спустился с крыльца, а жрец Будивид уже тут как тут. Стоит, от солнца щурится, бородищу ладонью гладит.
– Я, князь, выбрал девок для жертвы Перкунасу. Как ты и сказал – из пленниц.
– Девок? – Довмонт недовольно поморщился. – Помнится, речь шла об одной. Кстати, я как раз хотел предложить тебе…
– Не мне, князь – богам, – криве развел руками и улыбнулся, вроде бы как вполне дружелюбно и даже радостно, только вот глаза из-под кустистых бровей зыркали очень даже злобно. Не любил Будивид, когда ему перечили, вот и юного князя, походу, и в грош не ставил. Все по-своему делал, гад.
Все эти поползновения жреца нужно было пресечь, обязательно пресечь, и лучше – раньше, чем позже. Криве – известный интриган, можно было не успеть. С другой стороны, и поспешать тоже не следовало, прежде нужно было обезопасить себя и молодую княгиню от многочисленных сторонников жреца, в основном из среды купцов и старого родового боярства.
Про девушку, кстати, вчера слышали все. Все, кому надо. Про одну девушку, не про двух и не про нескольких. Уступи сейчас князь – и полезут со всех щелей слухи, мол, кунигас слишком еще молод и послушно пляшет под свирель жреца. По сути, и Нальшанским-то княжеством управляет Будивид, а не молодой Даумантас. И на что, скажите, пожалуйста, такой князь? Разве что в военные походы ходить, и то, пока они будут удачными. Удача – есть дар богов, не будет удачи, можно и самого кунигаса – в жертву, как делали когда-то в старые добрые времена, да и сейчас еще поступают у жемайтов.
– Одну девушку, – завидев идущих к святилищу воеводу и воинов, Довмонт повысил голос. – Именно об одной и шла речь. Так, дядюшка Сирвидас?
Воевода тоже уже был немолод, как и родовитые бояре, однако, в отличие от последних, Будивида не очень-то жаловал. Наверное, когда-то давно вышло меж ними какое-то соперничество, спор. Никто не победил, все при своих интересах остались, и никому про то не рассказывали. Однако друг друга не переносили с тех пор на дух.
– Да, одну, – веско молвил воевода. – Об одной шла речь. У нас еще и осень впереди. Сейчас если нескольких богам отдать, что осенью делать будем? Своих девок в жертву? Оно, конечно, можно и так. Как великий криве скажет.
Сирвид усмехнулся в усы, жрец же злобно поджал губы. Понимал, в чей огород швыряет камни воевода. Когда-то, не так уж и давно, в какой-то голодный год, по совету криве, принесли в жертву Перкунасу сразу трех местных дев. Так их матери потом жреца чуть не убили! Подловили в лесу – пришлось отбиваться. Да что там отбиваться – бежать! Будивидас потом-то с нахалками теми расправился, и все вроде бы стало хорошо, но осадочек нехороший остался. И не просто осадочек – страх.
Язычники литовских пущ, как заметил Игорь, человеческую жизнь вообще не ценили. Ни свою, ни тем более чужую. Вообще, жизнь никогда не считалась чем-то неприкосновенным. Даже самоубийство рассматривалось как благородный поступок. Такая смерть была для язычников гораздо более предпочтительной, чем смерть от руки врага. Тела самоубийц и тех, кто по какой-либо другой причине преждевременно ушел из жизни, не хоронили вовсе, оставляли на земле для «доживания».
Об этом с утра как-то обмолвилась Оль… Бируте. Хорошая, кстати, девчонка, хоть и первобытная княжна. Хорошая, не только в смысле секса, хотя и здесь тоже плохого слова про княжну не сказать. Однако еще и характер неплохой: смешливый и немного упрямый. Совсем как у Оленьки.
– Одну так одну, – затаив злобу, криве покладисто улыбнулся. – Сколько дадите. Не мне ведь – богам.
– Богов тоже раскармливать не надобно, – сквозь зубы заметил Сирвид. – Привыкнут, потом жертв для них не напасешься.
Хорошо сказал! – про себя восхитился Игорь. Очень даже мудро. Действительно, чего раскармливать-то? Вот если только слегка прикормить…

– Княже! Князь! – выбежав на крыльцо, закричал, замахал руками Гинтарс. – Тут такое, такое…
– Что сучилось? – тревожно обернулся Довмонт. – С княгиней что-то?
– Нет. Просто она сказала… чтоб ты прямо сейчас зашел. И – один. Так она сказала.
Мальчишка так и не пояснил, что же, собственно, такое произошло в княжеских покоях? Отвечал как-то уклончиво, да все напирал на княжну. Мол, она зовет, она все и скажет.
– Ну, надо так надо. Вы порешайте тут все, а я быстро.
Сказав так, кунигас быстрым шагом направился в дом, провожаемый подозрительным взглядом криве. Поднялся – взлетел – по высоким ступенькам, миновал сени…
В опочивальне Довмонта ждал сюрприз! Недаром Гинтарс выглядел таким взволнованным. Еще бы! На княжеском ложе, рядом с лежавшей поверх одеяла княжной, нагло сидела вчерашняя пленница-беглянка. Та самая, зеленоглазая, в рубахе с чужого плеча. Мало того что сидела, так еще и держала у самого горла юной княгини старый заржавленный серп.
Нет, ну это уж вообще, вконец обнаглеть надо! Просто ни в какие ворота.
– Стой, где стоишь, князь, – зловеще ухмыльнулась злодейка. – И знай, если что…
– Верю, – спокойно промолвил Довмонт… точнее сказать – Игорь. Сказал и натянуто улыбнулся: – Сейчас, небось, вертолет требовать будешь? И чемодан с долларами или евро?
– Чего-чего?
– Я на лавочку присяду, ладно?
В этой ситуации нужно было соблюдать хладнокровие. Девке этой терять нечего, возьмет да и полоснет серпом по горлу Бируте. Жалко княгинюшку, да!
– Ты чего хочешь-то?
– Свободы! – злодейка зыркнула зелеными очами и фыркнула, словно рассерженная кошка.
Князь неожиданно расхохотался:
– Свободы? И что ты с ней делать-то будешь? Одна ведь пропадешь, сгинешь.
Вот в этом он был прав абсолютно. В древние времена одному, без сородичей, не выжить никак. Прокормиться проблематично, да и вообще – любой обидит… или – любые. Все, как у Маяковского: единица – вздор, единица – ноль. Так как-то.
Девчонка отвечала классически, по типу – сам дурак.
– Пропаду. А тебе-то что? Все одно ведь вашим идолищам поганым в жертву назначена.
– А в жертву ты, значит, не хочешь? – Игорь уже начал кое о чем догадываться. – Идолища, говоришь, поганые? Так ты что, христианка, что ли? Нет, ну, говори, коль уж начала… Да, и серп-то опусти, никто здесь тебя не обидит.
– Погожу пока…
– Нет, ты поясни! Как тебе эту свободу дать-то?
Девчонка неожиданно вздохнула:
– Просто отпусти. Дальше я уж сама выберусь.
– И куда? До первого воина? Кстати, ты кто? Как зовут, из какого рода?
– Какое тебе дело, из какого я рода?!
– Ну, не рычи уже, – недовольно покривив губы, замахал руками князь. – Ты же сама велела меня позвать, так?
– Ну… так.
– Значит, поговорить хочешь. Говори! Ну-ну, говори же, я слушаю. Или уходи уже. Никто тебя не держит.
Дева дернулась:
– Вместе уйдем. Вот, с ней и уйдем. Из детинца выберемся, женушка твоя и вернется.
– Из детинца? – хмыкнув, кунигас перешел на русскую речь. – Ты что же, с Руси?
– Псковские мы, – пленница ничуть не удивилась, в этой части литовских земель русский язык вовсе не был какой-то экзотикой, многие аукшайты на нем говорили, особенно купцы, бояре, князья.
– Воины Миндовга-князя взяли в полон, давно уже. С тех пор – в полонянках.
– Ну, так беги! Я тебя отпускаю.
– Не верю я тебе, князь.
– Верь – не верь, твое дело. Звать-то тебя как?
– В Утене Жмутой кликали, а на самом деле – Рогнеда.
Довмонт специально заговаривал опасной полоняннице зубы, цепляя слово за слово. Рука наглой девчонки дрогнула, и серп уже не касался нежной шеи княгини.
– Рогнеда? Так это же варяжское имя.
– Та и мы из варягов… Были. Нынче нет уж ни семьи, ни рода.
Рогнеда прикрыла глаза… И князь стремительно ударил ее кулаком в лицо, обросив к стенке. Тут же и прыгнул, словно разъяренный тигр, выхватил меч…
– Не надо! – Бируте повисла на руке. – Прошу тебя! Не надо лить кровь.
– Она же чуть не убила тебя! – гневно воскликнул Довмонт. – Осмелилась поднять руку…
– Она не убила бы, нет. Я чувствовала.
Кунигас успокоился неожиданно быстро, и этому немало способствовал Игорь. Тем более юная княгиня была настроена против сурового наказания пленницы. Та же, забившись в угол, сверкала зелеными глазами, выставив вперед серп. На скуле ее, слева, растекался изрядных размеров синяк. Князь ударил от души, сильно, однако челюсть все же не сломал… кажется.
– Гинтарс! – убрав меч в ножны, глухо позвал Довмонт.
Слуга тут же заглянул в дверь:
– Звал, мой князь?
– Звал, звал. У тебя есть старая одежда? Ну, рубаха там, порты, телогрейка какая-нибудь.
– Одежда? – мальчишка озадаченно взъерошил затылок. – Ну… есть. Только не старая – праздничная.
– А сегодня ведь как раз – праздник! – весело расхохотался князь. – Вот и беги, переоденься. Эту же одежку, что на тебе, принесешь сюда. И держи язык за зубами, понял?
Гинтарс, похоже, обиделся: набычился, шмыгнул носом:
– Мог бы и не говорить, Даумантас! Ты же знаешь, как я предан тебе и княгине!
Махнув рукой, кунигас выпроводил слугу и с улыбкой обнял женушку:
– Ах ты, моя красавица. Видишь – как ты сказала, так я и поступил.
Бируте зарделась от удовольствия и, ничуть не стесняясь, пленницы, чмокнула мужа в щеку. Видно, молодой нальшанский властелин не очень-то баловал свою красотку супружницу.
Вскоре явился Гинтарс, выполнивший приказ князя буквально бегом. Аж запыхался, парень, употел! Прибежал, протянул одежонку:
– Вот!

Рубаха пришлась Рогнеде не то чтобы впору, но налезла, а выпирающую грудь прикрыли безрукавкой из козлиной шкуры. Ее слуга тоже принес.
– Гинтарс проводит тебя, – глянув на девушку, негромко промолвил Довмонт. – Выведет из крепости, ну а дальше – сама…
Пленница ожгла дерзким взглядом:
– Я должна благодарить?
– Вообще-то вежливые люди именно так и делают. Однако же обойдемся. Пошла прочь! Эй, Гинтарс… Проводи.

* * *

Жрец Будивид выглядел не на шутку обиженным и разозленным. Еще издали завидел спускающегося с крыльца кунигаса и тут же бросился жаловаться:
– Я ведь сам выбрал ее! Сам, для богов! Для Перкунаса. А ее нет! Сбежала. Она сбежала, мой князь, – криве прищурился и скривил губы. – Сама не могла, не-ет. Кто-то помог. Прикажи высечь всех пленников, кунигас. Узнаем, кто помог. Сечь, пока не скажут. Ах, теперь уж придется принести сразу трех дев, – настойчиво плакался жрец. – Только так! Жертва должна быть праздничной, должна…
– Будет тебе жертва, – перебил Довмонт. – Именно такая, какой и должна быть – праздничная.
– Три, князь! – Будивид наглядно показал три пальца. – Три! Вели привести их в старое святилище.
– То, что в священной дубраве?
– Да, мой кунигас, туда! Думаю, именно там мы будем нынче славить наших великих богов.
– Я тебя понял, криве, – кивнув, кунигас запрокинул голову и посмотрел в высокое летнее небо. Светло-синее, с белыми, медленно плывущими, облаками. Интересно, как далеко уже успела уйти Рогнеда? Наверное, пока не очень-то далеко, верный Гинтарс еще не успел вернуться. Рогнеда… надо же. Из варяжской семьи… которой уже нет. Варяги, а жили и в Ладоге, в Новгороде, Смоленске, Пскове. Часть их давно уже смешалась с местными славянами, ассимилировалась, однако некоторые рода не смешивались, бережно храня родной язык и традиции.
Почему он, князь, отпустил эту наглую девку? Просто пожалел? Игорь пожалел, не Даумантас, тот бы наоборот – жестоко расправился с пленницей или отдал бы жрецу. Однако это хорошо! Игорь неожиданно для себя улыбнулся, понимая, что именно его сознание все больше и больше влияет на поведение юного нальшанского кунигаса! Раз так, то можно уже и поразмыслить на тему – как вернуться домой. Ведь, если нашлись двери сюда, в эту жуткую эпоху, то, верно, можно отыскать и обратный ход. Вот только как? Может быть, с помощью жрецов? Того же Будивида. Хотя нет, лучше обойтись без него.
– Так мы пойдем готовить жертвенники, княже? – криве подозвал младших жрецов, околачивающихся неподалеку крепких молчаливых парней несколько дебиловатого вида. – Нынче будет славная жертва!
– Будет, – заверил князь.

* * *

На пологом холме невдалеке от реки, под сенью священной дубравы уже собрался нарядно одетый народ. Жрецы в желтых одеждах торжественно встали у жертвенника, поглядывая на юных девственниц-жриц. Три юные девушки с распущенными по плечам волосами, три жрицы, называемые вайдилутес, поддерживали неугасимый огонь пред алтарем из плоского черного камня. Здесь же нынче были вкопаны в землю три столба. Вкопаны совсем недавно, буквально только что, в преддверие и в ожидании праздника. Рядом аккуратной кучей был сложен хворост, а под сенью священного дуба, росшего на самой вершине холма, виднелась целая копна сена.
Собравшиеся весело переговаривались и шутили, поглядывая на широкую, наезженную телегами дорогу, что шла вдоль реки. Все ждали князя. Мальчишки, убежав в лес, забрались на высокие липы, высматривали… Вот наперебой закричали:
– Едут! Едут! Вон они, вон.
Теперь и с холма заметили показавшихся на дороге всадников в дорогих разноцветных плащах.
– Кунигас! Кунигас со свитою.
– Слава богам, скачут уже!
– Ну, наконец-то.

Взобравшись на холм, князь, княгини и свита спешились, поклонились на все четыре стороны, оказывая почтение богам.
Будивид в нетерпении подошел к Даумантасу, спросил насчет жертв.
– Семь белых петухов, – негромко отозвался князь. – Еще три черных поросенка для матери-земли, и…
– И…
– И Лудгес. Конь моего отца.
– Конь отца… – криве ошалело моргнул.
– Конь, – подтвердил кунигас. – Тот самый, белый. Видишь, Будивидас, мне для богов ничего не жалко!
– Да, но… Ладно. Конь так конь. Думаю, боги будут довольны.
– Уверен!

Коня стреножили и крепко привязали к столбам. Жрец Будивид лично перерезал несчастному животному горло, после чего принялся мазать жертвенной кровью лбы всем желающим, прежде всего – князю, княгинюшке и боярам.
Конь захрипел, забился в конвульсиях и быстро затих – кто-то из младших жрецов по знаку Будивида ударил коня рогатиной – в сердце. Вымазав кровью всех, кто подошел, жрецы проворно обложили труп только что убитого коня хворостом и сеном. Три юные девственницы вайдилутес торжественно зажгли от священного огня факелы и подошли к жертвеннику. Налетевший ветер растрепал светлые волосы дев, раздул рванувшееся к небу пламя!
– Прими нашу жертву, великий Дьявас! И ты, Перкунас, прими! – измазанный кровью Будивид истово заметался вокруг костра. За ним принялись прыгать и остальные жрецы, а юные жрицы вовлекли все присутствующих в хоровод. Прямо вокруг костра и ходили. Пели, кто-то бил в барабан, играли на свирелях и флейтах.
Все вроде бы шло хорошо, весело. Славили всех богов, не забыли и богинь, принеся белых петухов им в жертву. Матери же земле достались черные поросята. Водили хороводы, пели песни, радовались, а, вернувшись в селение, пили свежее пиво и брагу.
Правда, уже вечером поползли по всему городищу недобрые слухи. Говори о том, что священные ужи – залтисы – так и не выползли, а это очень плохой знак! Потому и не выползли ужи, что не было нынче славной человеческой жертвы. Не оказали нальшанские жители и их кунигас должного почтения богам! Нет, нет уже того почитания, что раньше, нет!
Слухи такие разносили по селению молодые жрецы и юные жрицы. Будивид-криве не хотел ссориться с князем на людях, но про себя затаил обиду. Как же, ведь кунигас обещал в жертву дев, а что вышло? Заменили людишек на неразумную тварь. Хоть и хорош был конь, поистине княжеский, но… Все же не то это, совсем не то! Человеческая-то кровь богам угоднее, ближе.

Юная княгинюшка, употребив на пиру изрядное количество бражки и пива, немножечко упилась. Так, самую малость. Раскраснелась, развеселилась и прямо в опочивальне принялась петь песни. Про разных проказливых лесных духов, про русалок, леших и домовых:
– Ежеринис, Ежеринис, славный бог озер, Ежеринис, Ежеренис, дев нагих не тронь…
– Ух, какие мы песенки знаем! – шутливо ущипнув жену за бок, рассмеялся князь. – Что, прямо так, в одежде спать и будешь?
Бируте томно облизала губы:
– А я спать и не собираюсь сейчас! И тебе не дам. Ну-ка, помоги мне раздеться.
Игоря не надо было упрашивать дважды. Аккуратно развязав шнурочки, он снял с захмелевшей женушки платье, оставив ее в одной лишь нижней сорочке из тонкого льна. Которую тоже стянул, но чуть позже, предварительно поцеловав Бируте в губы…
Супруги целовались страстно, но не очень долго, сразу же перейдя к действиям, в результате которых оба оказались на ложе… и ложе заскрипело так, что, верно, было слышно по всей округе!

– Ах, славно как, славно, – погладив мужа по груди, прошептала княгиня. – Знаешь, ты стал каким-то другим, Даумантас. Да-да, другим, я чувствую. Ты так меня… я даже не знала, что так можно… Откуда научился, а?
– В книжках умных прочел!
– Ты же читать не умеешь!
– Умею уже. Научился.
– Врешь! – весело сверкнув глазами, Бируте резво соскочила с ложа и кинулась к резному сундуку. – Где-то тут у меня была книжица. Сейчас посмотрим, какой ты грамотей! Если не сумеешь прочитать – выполнишь любое мое желание.
– Я и так любое твое желание выполню.
– Чес-слово?
Игорь вздрогнул! Это выражение – «чес-слово» – это же было Оленькино выражение, любимая присказка или присловье.
– Что ты там молвила, милая?
– Говорю – слово княжье даешь?
– Ну да – слово. А все же, как ты сказала-то?
– Да не помню уже. Отстань! Где же эта книжица-то?
Тонкий стан, изящная спинка, попка округлая, упругая, плотная и… такая знакомая родинка слева от копчика! Склонившаяся над сундуком княжна выглядела так аппетитно, что молодой человек не выдержал, спрыгнул с ложа…
– Нет, нет… как стояла, так и стой, ладно?
Погладив жене спину и плечи, Игорь сжал ладонями ее тонкую талию, нагнулся, чувствуя нежную теплоту кожи. Вытянув руку, погладил грудь, зажал пальцами сосочки, затем опустился на колени, поцеловал ямочки на спине. И вот уже ладонь его скользнула к зовущей шелковистости лона… скользнула и задержалась, вызывая томные стоны и дрожь. Дрожа от нетерпения, Бируте истекала неистовым соком любви… Князь выпрямился, обхватив ладонями тонкий стан любимой…
И снова стоны, и жар, и биение сердце в унисон, и наслаждение, острое, высшее наслаждение, томительно-сладкое ощущение того, что только может быть между мужчиной и женщиной. Между возлюбленными, сгорающими от своей любви.

Кто-то постучал в дверь. Бируте как раз пришла в себя… правда, не до конца. Так, нагая, и подошла, отворила…
– Ой…
– Ты что хотел-то, Гинтарс? Ах! Подожди-ка…
Накинув рубашку, княгинюшка впустила слугу.
– Беда, князь! – с порога доложил подросток. – Дозорные заметили чужие костры в Черном лесу.
– Обожди.
Князь быстро оделся, опоясался мечом и вышел, княгине же осталась в опочивальне. Все правильно, не женское это дело – война.
– Где именно костры? Кто у костров? Кто видел? – входя в горницу, Довмонт окинул собравшихся бояр тяжелым пристальным взглядом.
– Дозорный из моей стражи ждет на крыльце, князь, – поднявшись с лавки, доложил молодой белокурый воин в кольчуге и коричневом плаще с желтым подбоем. Альгирдас, верный друг детства.
– Позови, – кунигас уселся в резное кресло.
Альгирдас выглянул в распахнутое окно и крикнул.
Дозорный оказался молодым парнем из ополченцев, несших караульную службу по очереди. Белобрысый, по-крестьянски основательный, неторопливый, с круглым румяным лицом и задорно вздернутым носом, он говорил медленно, но вполне толково. Звали парня Мешко, что значило – медведь. Действительно, чем-то на медведя похож. Такой же косолапый увалень.
– Мы это, сидели, где пастухи, ну… У Черного леса, в двух десятков шагов от реки. Моя очередь была караулить. Сижу. Слышу – заяц пробежал. Потом – еще один. С чего бы зайцам ночью бегать? Знать, спугнул кто. Я и – посмотреть, ну. Знаю, как в ямках костры жгут. Это… огонь-то по стволам да вершинам отблесками не скачет, но привычному глазу разглядеть можно, ну. Тут такие же костры разложили, видать, через брод шли да вымокли все, сушились. Видать, торопятся, дня ждать некогда. Да и не посушишься там особо на солнышке – пуща, деревья вокруг. Разве что на бережку, у реки, но там на всю округу видно.
– Значит, таились и спешили, – задумчиво покивал князь. – Сколько их, кто – разглядел?
– Это… Копья, кольчуги блестели, а больше не разглядел. Близко не подбирался, ну. Заметили бы.
– Значит, не посчитал.
– Костров-то горело с дюжину, ну. Может, я еще не все заметил, – Мешко шмыгнул носом. – У каждого костерка, считай, человека четыре, а то и пять.
– Будем считать – около сотни. И кто б это мог быть?
– Думаю, это Наримонт, княже, – погладив вислые усы, сурово промолвил Сирвид-воевода. – Явился с дружиною отомстить за городище.
– Быстро.
– А что ему выжидать-то?
– Сотня человек вряд ли возьмет замок, – Довмонт покачал головой и тут же продолжил глуховатым, себе под нос, голосом. Словно бы размышлял вслух. – Да замок им и не нужен. Нужно – ясно что. Деревни пожечь, посевы, похватать людишек. Рискуем остаться без урожая. И без крестьян.
– Ну, крестьяне-то в замке укроются, – протянул Альгирдас. – И стада можно за частоколом спрятать. Если поспешить.
Князь скривился:
– Стада-то можно, и то не все, лишь часть малую. А рожь, овес, пшеница? Борти лесные? Лен тоже жалко, если сожгут. М-м-м… как же они быстро-то. Ты ж, дядюшка Сирвидас, говорил, что раньше осени ждать супостатов нечего.
– Так и не должны были бы утенцы раньше осени напасть. Все войско их вместе с князем – у Миндовга. А Миндовг их на север, против крестоносцев послал.
– Так у Миндовга с рыцарями вроде бы мир? – округлил глаза темноволосый Любарт-Любартас.
– Мир-то мир, но такой, что сильно войной пахнет, – сказав, воевода многозначительно посмотрел на Довмонта. – Что делать собираешься, князь?
– Собираюсь не дожидаться супостатов в замке, – деловито отозвался кунигас. – Давайте-ка прикинем, каким путями они сюда пойдут?

* * *

Нальшанский брод, что у Черного леса, издавна пользовался самой нехорошей славой. Вроде и не глубоко – по пояс, – а течение сильное, да еще камни. Бывало, по весне-то, не только людей, но и коров утаскивало, и даже пустые телеги! Окрестные крестьяне всерьез поговаривали, будто бы невдалеке от брода, в омуте под старой раскидистой ивой, с давних пор поселился сам Упинис, речной дух. Некоторые даже видели, как по ночам Упинис вылезает из омута и ходит, ходит кругами. Ходит и этак страшно кричит.
Если посмотреть издали, то речной дух покажется похожим на обычного человека, только кривоногого, с длиннющими кривыми руками и с горбом на спине. Ежели же какой смельчак подойдет-подберется поближе, то заметит, что никакой это не горб, а плавник, как у рыбы. Позади же тащится по земле такой же, как у рыбы, хвост. У Упиниса и глаза – рыбьи. Светлые, вроде бы и не живые. На кого такой взгляд попадет, тот сразу весь разум теряет, идет на реку да бросается в омут с головой.
Боялись местные жители Упиниса не на шутку, приносили жертвы – щук, уток, чаще же всего – цветы. Речной дух васильки любил, колокольчики, желтые купавницы, лилии. Вот и плели девы венки, бросали в воду – прими, Упинис, не гневайся, да почаще будь милостив.
Со стороны Черного леса к броду вела неширокая дорога, поросшая по краям густым кустарником, а кое-где обложенная по обочинам камнями. Вот на этой-то дороге и показался отряд всадников и пеших, да еще возы, телеги, рогожками крытые. Большой отряд, около сотни окольчуженных воинов с мечами, копьями, со щитами. Ехали-шли не быстро, но и не медленно, лишь задержались немного у брода. Ехавший впереди всадник на вороном коне остановился, глянул на коричневатую воду, задумался. После недавних дождей брод вполне мог оказаться непроходимым.
– Оставим возы здесь, – подумав, приказал всадник. – С ними – дюжину охраны. Остальные – за мной.
Пустились вброд кони и люди. Взбаламутили воду, и впрямь оказалось глубоко, да и течение – пустые-то возы вряд ли прошли бы, утянула бы река, а так…
А так вдруг, откуда ни возьмись, выплыли из-за излучины плоты! Вынеслись течением на стремнину, понеслись – прямо на воинов.
Опасность, конечно, заметили, но поздновато. Закричали, заметались, кто-то вытянул вперед руки… Да разве же осилит человек стремительно летящий по течению плот, связанный из тяжелых крепких бревен? Коню-то не устоять, а не то что человеку.
Кто успел – тому повезло, кто не успел, того плоты сшибли, потащили за собой на стремнину, на острые камни…
– Господине воевода! Смотри, смотри!
– Да что уж это такое, Пикуолис их побери! – поспешно выбравшись на противоположный берег, ругался воевода. – И откуда же плоты эти взялись?
– Местные крестьяне завсегда так лес заготавливают, – пояснил кто-то из воинов. – Таскать-то лень.
– Лентяи, чтоб их… Знали бы, переждали. Так! Плотовщиков – на деревья. Поймать и развесить – я сказал! Чтоб неповадно было. Чтоб знали впредь.
Худо ли, хорошо ли – а с дюжину пеших воинов не досчитались, и еще трех всадников. Ждать некогда было, пришлось оставить нескольких воинов – поискать, да еще с десяток – плотовщиков ловить да вешать. А как же! Слово воеводы – закон. Сказал – поймать и повесить, так надобно исполнять, а не исполнишь ежели – сам на ветке болтаться будешь! Воевода Мингайла – на расправу крут, не хуже самого Наримонта-князя.
– Быстрее давайте! Быстрей. Эй, вы там. Догоняйте, иначе, клянусь всеми богами, я велю подогнать вас плетьми.
Больше на пути, слава Диевасу, никаких бродов не было. Был мост. Хороший, сложенный из толстых бревен, мост по виду – так очень даже крепкий. Воины Мингайлы повеселели – мост это вам не брод, река течением не унесет, даже и ног не замочишь. Местные сим основательным сооружением, как видно, гордились. На устроенных по обеим сторонам перилах висели венки, сплетенные из васильков, колокольчиков и купавниц. Само собой, не простые то были венки – жертвенные, заговоренные на божью милость. По уму, так надо было б и воеводе в жертву хотя бы петуха принести – задобрить речных и лесных духов. Отрубили бы петуху голову, обмахали бы и перила, и бревна. Однако же торопился Мингайла и духов местных ни во что не ставил. Вот еще! В Утене, чай, и свои духи есть – вот им и жертвы будут. Так-то оно так, но…
Первым ехал воевода. В золоченом шлеме, в кольчуге сверкающей. Верхом на вороном коне. На боку – меч трофейный висит, немецкий, рыцарский. Алый, щедро расшитый золотом, плащ на круп коня ниспадает. Красив! Да и сам воевода Мингайла красив – дороден, осанист, а уж борода – всем бородам борода! Длинная, рыжеватая, густая, расчесанная мелким гребнем – волосок к волоску. Хозяйская гордость.
Едет воевода, бороду поглаживает, следом за ним – и все остальные воины. Конечно, конные – первыми, а всякая там пешая шваль – сзади. Длинен мост, широк, почти все воины как раз и взошли, поместились, – а воевода едва середину моста переехал. Осталось, верно, два десятка шагов всего, как вдруг…
Из воды вдруг выскочили змеи! Точнее, не змеи – веревки, привязанные к опорам моста. Кто-то за них потянул, и потянул сильно. Так, что заранее подпиленные опоры повалились вдруг в воду, и мост, казавшийся с виду таким надежным и крепким, разрушился прямо на глазах!
Люди, кони – все падали в реку, летели кувырком с высоты. Следом за ним валились вниз тяжелые бревна и доски, ранили, калечили, убивали.
На берегу, за кустами, вдруг затрубил боевой рог, дождем хлынули стрелы.
– На берег! – потерев шлем, громко орал воевода. – Живо! За мной. За…
Докричался, злодей. Черная злая стрела впилась ему в горло. Воевода упал на колени. Выскочивший из кустов молодой воин, лихо взмахнув секирой, снес с плеч бородатую голову.
С криком и молодецким посвистом вылетела из сада нальшанская конница! Впереди, на гнедом жеребце, скакал сам молодой кунигас – Даумантас. Сверкающий меч его разил врагов без пощады. Вскоре князь спешился, и кровавые брызги застили ему лицо.
– Бей, бей! – неслось отовсюду.
Бей…
Кто-то бросился на князя, выбравшись из камышей. Какой-то молодой воин в короткой кольчуге и без щита. Разъяренный, с мечом. Выбрался и сразу ударил. Подставив под чужой клинок край щита, обитый железом, Довмонт нанес ответный удар, повредив врагу руку – щита-то у того не было, защищаться было нечем. Подставлять под удар свой клинок – так в те времена не делали, опасались. Лезвие ведь могло и сломаться, и тогда – верная гибель.
Но этот бедолага подставил – делать-то нечего. Клинки глуховато звякнули… Враг вновь занес меч для удара… Не дожидаясь того, кунигас ударил его краем щита в горло, угодив прямо в кадык! Враг захрипел, глаза его округлились… и князь довершил свое дело мечом, вскрыв врагу шею. Потоком хлынула кровь, и упавший лицом вниз соперник уже не представлял никакой угрозы.
– Слава Перкунасу! – хохоча, громко закричал Довмонт, глядя, как его воины громят растерявшегося врага и в хвост и в гриву.
Пленных было приказано не брать. Убивали всех. Чтоб знали. Чтоб боялись. Чтоб неповадно было.

Глава 3
Жемайтия, земли куршев

– Я помогу тебе вернуть Утену! Да-да, ты не ослышался, брат.
Почетный гость, князь Тройнат, по-хозяйски развалился в дубовом резном кресле, вытянув ноги к огню. Целый день напролет лил дождь, и Довмонт приказал протопить печи. Тем более – такой гость!
Племянник Миндовга, Тройнат, нагрянул внезапно, с небольшой свитою – навестить родича, товарища детских игр. Поохотиться, закатить пир, отдохнуть. Королевской волею князь управлял восточной частью Жемайтии, в просторечье именуемой Жмудью. Из всех литовских земель Жмудь считалась самой отсталой и мало кому нужной. Да что там и было-то? Ни городов, ни дорог – одни леса, болота без конца и края, да неотесанные мужики-деревенщины. Потому-то так легко Миндовг отдал Жмудь Тевтонскому ордену, получив взамен католичество, королевскую корону и благоволение римского папы, а самое главное – торжественное обещание рыцарей не трогать Литву. Обещание свое рыцари частенько нарушали, каждый раз получая достойный отпор. Правда, это все были мелкие стычки.
– Утена? – Довмонт усмехнулся, глядя, как высокий гость вдруг принялся грызть ногти. Была у него в детстве такая привычка, как же. Вообще, Тройнат или, как его называли близкие и друзья – Тренята, мало изменился с той самой поры, когда вместе с Даумантасом плавали по реке на плотах, играли в детские игры да щупали деревенских девок. Все такой же упитанный, веселый. Разве что бороду отрастил и, кажется, стал чуть повыше ростом, а так… Все то же добродушное курносое лицо, темная, падающая на лоб челка, и хитрющие жуковатые глаза. Тот еще жук был Тренята, тот еще! Всегда себе на уме. Подобьет, бывало, на какую-нибудь гадость – потом сам же и наябедничает.
– Да – Утена, – Тройнат улыбнулся щербатым ртом. Кстати, передний зуб ему Домвонт когда-то и выбил. Камнем. Не со зла – шутки ради. Играли просто и вот…
– Помнишь, как ты браги упился, а потом батюшка твой…
– Не я упился, а ты! – возразил кунигас. – Я еще тебя потом тащил. А мог бы ведь и бросить! Валялся бы в грязи.
– Не бросил бы! – гость беспечно отмахнулся. – Ты же – мой друг. Нет?
– Друг, – согласно кивнул Даумантас. – И ты мне – друг.
Привстав, Тройнат хлопнул приятеля по плечу и громко расхохотался:
– Именно так, дружище! Ну, ты же знаешь.
– Ты что-то сказал об Утене, – напомнил нальшанский князь.
– Да, об Утене, – гость вдруг стал чрезвычайно серьезным, улыбка на его широком лице бесследно исчезла, блеснули глаза. – Утена будет твоей, друг!
Довмонт недоверчиво усмехнулся:
– Наримонт ее просто так не отдаст. Значит – война. Ты мне поможешь? Подкинешь воинов?
– Помогу, – клятвенно заверил гость. – Только войны не будет. Вернее, будет, но не здесь. И не с Наримонтом.
– Что же он, просто так отдаст Утену? – нальшанский кунигас уже почти кричал. Гневался. Так, правда, и есть – Тренята что-то хитрил, как всегда, что-то свое выгадывал, ничего не говоря прямо.
– Не просто так. Он получит свой кусок земли в Жемайтии.
– Кто же ему даст?
– Я!
Это вот – «я» – Тройнат произнес с поистине королевским пафосом, какому, верно, позавидовал бы и сам Миндовг, коли б услышал.
– Ты?! – подскочив на лавке, Довмонт невежливо захохотал. – Да ты кто такой-то, Тройнатик? Королем Литвы себя возомнил?
– Ну… пока не всей Литвы, а Жемайтии, – совершенно невозмутимо ответствовал товарищ детских игр. Ответил и тут же схватил кунигаса за руку, зашептал, быстро, с жаром:
– Да, король Миндовг подарил Жемайтию рыцарям… но… хочет вернуть ее обратно. Это знают и тевтоны. Мало того! Совсем недавно они заключили договор с Земовитом, Мазовецким князем. Мои люди донесли вовремя… Как ты думаешь, против кого дружить собрались? А? То-то! Рыцари хотят покорить Жемайтию, соединить две части своего ордена. Но жмудины у себя в лесах… они ведь не знают, что их подарили немцам. Если б их об этом спросили – они вряд ли были бы согласны. Миндовг, кстати, тоже уже не раз пожалел о своем решении. И, знаешь, пожаловал Жемайтию мне. Так что теперь это моя земля, дружище! А рыцари ее хотят прикарманить. Они уже собирают войско! Утена же… – как в детстве, Тренята легко перескочил с одной темы на другую. – Наримонта не любят в Утене. Не уважают, нет. Все знают, как он захватил трон. К тому же он слишком жаден и пытается давить всех. Увеличил оброк, поднял торговые пошлины. От этого случаются мятежи. Наримонт ведь не дурень, чувствует, как шатается под ним трон. Мало того – горит!
– Что ты хочешь от меня? – негромко уточнил кунигас.
– Тебя! И твое войско. Дружину.
Тройнат хлопнул в ладоши и, на всякий случай, напомнил:
– Ты же знаешь, рыцари не остановятся. Завоевав Жмудь, они обязательно явятся и сюда. Ну? В общем, мы с тобой договорились, так? Через три дня жду тебя с дружиною у Серебряного озера. Прямо у перевоза. Ну, помнишь, где мы с тобой чуть было не утопили лодку?

Высокий гость даже не остался ночевать, до того торопился! Довмонт догадывался – куда, но все же, едва только Тройнат отъехал, позвал верного Гинтарса.
– Бери на конюшне самого быстрого коня, скачи следом. Посмотри, куда поедет князь! Только не попадись, Тренята скор на расправу.
Парнишка вернулся к вечеру. Усталый, но довольный – ведь поручение кунигаса он выполнил в точности.
– Князь свернул в Утену, – отдышавшись, доложил мальчишка. – Там его встречали, как дорогого гостя.
– Кто бы сомневался… – Довмонт хмыкнул, отпуская слугу.
Соединить в свои целях двух злейших врагов! В этом был весь Тройнат. Право же, интересная картина получалась. Воины Довмонта и Наримонта, совсем недавно с жаром колошматившие друг друга, теперь будут сражаться плечом к плечу! Где-то в Жемайтии. За князя Тройната.

* * *

Шевалье Анри де Сен-Клер искренне гордился своим поступком, даже считал себя умным, куда умнее всех прочих. Отправиться к черту на кулички, куда-то в Пруссию, в стану куршей, в Литуани – это надо было решиться! Впрочем, решительности Анри было не занимать. Как и понимания того, что в родной Нормандии ему ничего не светит. Третий сын в семье! Старший сын унаследовал от отца замок и земли недалеко от славного города Кана, средний стал кюре, ну, а младшему оставалось только пойти в Святую землю, в какую-нибудь Палестину, да так и помереть… или разбогатеть, ту уж как бог даст. Святая земля – далеко, туда еще добраться надобно, а денег старший брат не давал. Анри горевал недолго – сколотил шайку да подался в разбойники, грабя проезжих купцов и устраивая лихие налеты на деревни. Крови, правда, лишней не лил, а потому считался разбойником благородным, что ничуть не помешало христианнейшему королю Людовику, прозванному Святым за водворение в Париж тернового венца, объявить шевалье вне закона и даже назначить награду за его голову. Еще б немного и…
Но тут весьма кстати поступило предложение от тевтонского магистра. Вернее, о предложении этом Анри узнал у странствующего монаха из Виттенберга. Монах и рассказал, что, мол, на самом краю немецких земель есть такой орден – Святой Марии Тевтонской. Орден неутомимо сей несет язычникам свет веры Христовой, заодно подгребая под себя языческие земли. Короче, работы много – позарез нужны опытные в военном деле рыцари.
Подумал шевалье де Сен-Клер, почесал буйну головушку, сел в Онфлере на корабль – и поплыл. Долго ли, коротко ли, а все же оказался в Германии, в Любеке, потом добрался до Риги, а уж оттуда было рукой подать.
Магистр отделения Тевтонского ордена в Ливонии с непроизносимым для нормандского рыцаря именем Буркхард фон Хорнхаузен принял шевалье де Сен-Клера весьма благосклонно. Как, впрочем, и многих других рыцарей, явившихся под орденские стяги со всей Европы. Кроме немцев, здесь были и датчане, и шведы, англичане, французы. Кого только не было! Разве что без испанцев с португальцами обошлись – им и у себя заварушки хватало. С маврами.
Становиться рыцарем-монахом Анри отнюдь не собирался, просто предложил свой меч за идею… и за будущую добычу, точней – за ее часть. Еще магистр обещал землю – на вассальных правах, и это было бы очень, очень кстати. Собственно, именно за тем благородный нормандец сюда и явился. В эту чертову Жума… Жему… в леса эти чертовы да болотины.
Меч у славного шевалье был свой, а больше ничего не было, кроме короткой куртки-котты с фамильным гербом – отрубленной серебряной головой на синем поле, – узких разноцветных штанов да куцего плащика, подбитого собачьей шкурой. Ржавую кольчугу – и ту пришлось купить в Риге на последние деньги. Хорошо хоть меч оставался. Подарок сеньора, графа де Монфора, при дворе коего юный шевалье воспитывался с детства. Хороший меч стоил очень больших денег. Обычно – по весу. Сколько весил клинок, столько за него давали и золота.
Еще молодой рыцарь приобрел увесистый, с прорезями для глаз, шлем, похожий на ведро или капустную кадку. Что же касаемо коня и прочей экипировки, то орденский маршал Анри Ботей (Генрих Ботель, если по-немецки) решил дело просто. Собрал уже на марше таких вот оборванцев-рыцарей, показал приткнувшуюся на холме языческую деревню да лениво бросил:
– Что найдете – ваше! С Богом.
Умри – лучше не скажешь! Коротко и ясно.

Деревню атаковали по всем правилам, и Анри тут был на первых ролях. Именно он предложил отвлечь внимание язычников, поджечь стога. А уж когда местные их побежали тушить, вот тогда-то наемники ордена и показали себя! Перебив всех мужчин, женщин же взяли в плен, а потом продали заезжим купцам из города Полоцка. Продали и все захваченное имущество, и скот. Овец, коров, лошадей. Та лошадь, что пашет в поле, для рыцаря никак не годится, тут нужен особый конь, стоивший тоже немало. Копье, щит и кольчугу с панцирем шевалье купил, а вот на коня денег уже не осталось. Хорошо, выручил сам маршал, оценив воинское усердие тезки. Велел выдать из конюшни коня… не за так, конечно.
– В общем, будешь должен, парень. Тебе сколько лет-то?
– Девятнадцать, сир.
– В девятнадцать и я начинал вот так же. Без гроша в кармане и гол, как сокол. Не хочешь принять обет?
– Признаться, я еще об этом не думал.
– А ты подумай. Если что – всегда замолвлю словечко.
На том пока и порешили. За коня Анри был весьма благодарен, а вот подаваться в монахи отнюдь не спешил. Даже и вовсе не собирался! Однако же, при всем при том, отвечал уклончиво, не отказывал прямо. Зачем хорошего человека обижать? Тем более столь влиятельного.
Юный шевалье вообще был парнем сообразительным, вот и немецкую речь выучил быстро, да так же быстро и говорил, правда, с забавным акцентом. Но все понимали – так чего еще и надо-то?
То, как складывались нынче его дела, Анри нравилось. Теперь у него имелся полный комплект вооружения, конь и высокие покровители. Да и перспектива вырисовывалась весьма определенная – воевать! То есть заниматься обычным рыцарским делом. Ведь нет ничего лучше, чем скакать с копьем наперевес под началом благородного и славного мужа! Тем более за святую Христову веру. Что-что, а уж место в раю, считай, уже обеспечено.
Да, еще нужен был слуга. Особенно – в походе. Сбегать за хворостом, развести костер, стряпать, чистить кольчугу и панцирь – это все вовсе не рыцарское дело. Без слуги уж никак не обойтись, вот и Анри сговорился с одним шустрым пареньком, куршем. Курши, пруссы, эсты – их было много в обозе и среди пеших воинов, называемых презрительно – кнехты. К-к-не-х-хт! Вот ведь словечко-то! Благородному мужу и не выговорить, язык не сломав. Впрочем, у немцев все слова такие.
Сговорились за полпфеннига в месяц. Пфенниг – это такая маленькая серебряная монетка, называемая во Франции – денье. Особым указом короля Фридриха пфенниги запрещалось чеканить меньшего диаметра, чем обычно. А вот про толщину монетки в том указе не было сказано ни словечка, потому-то она все время уменьшалась, так что появились такие тоненькие пфенниги, что страшно в руки взять – вот-вот сломаются! Они так и назывались – «легкими». Так вот, на «легкие» хитрый мальчишка категорически не согласился, да еще и, стервец, потребовал оплату вперед.
Анри дал – не жалко, тем более слуга оказался ушлым, в первый же привал проворно соорудив шалаш. Звали парня Карл, Шарль, если по-доброму. Тощий, лохматый, грязный. Волосы, скорее, каштановые, впрочем, от грязи не разберешь, лицо вполне миловидное, узкое, глаза, кажется, голубые…
Некоторые рыцари, к слову сказать, использовали своих юных слуг в качестве женщин. Но это уж был смертный грех, и Анри на такое не шел. К тому же женщины в походе имелись – маркитантки, ради заработка согласные на всё. С одной такой резвушкой юный шевалье как раз и сошелся, и все ночи проводил с ней, то в кибитке, то в шалаше. Юная торговка к нему прилипла – Анри был парень симпатичный, брюнет с небольшими усиками и жгучим взором чувственных зеленовато-карих глаз. Слуге же и дел-то оставалось – следить за оружием. Неплохо устроился шевалье – бездельничал всласть, да еще и получал за это денежки.

Славное крестоносное войско быстро продвигалось к мощной крепости Юргенбург, откуда открывалась прямая дорога в Жемайтию. Никаких крупных военных сил жмудинов в округе не наблюдалось, гарнизон крепости частенько устраивал вылазки во славу Божью, ну и для пограбить, повеселиться, покутить.
Повеселиться, покутить и пограбить любил и Анри, а еще любил хорошо выглядеть. Конечно, если было на что. Сейчас вроде было, так что юный шевалье даже послал слугу в Юргенбург. Не так просто послал, а со щитом, прослышав, что в крепости есть художник. Щит-то был – купленный, с красным мечом-крестом на белом фоне, гербом ордена меченосцев, нашедшего свою гибель совсем недавно. Кстати – от литовских мечей.
В ожидании возвращения Карла шевалье де Сен-Клер коротал время за игрой в кости в компании англичанина Монси и датского рыцаря Хайнса. Англичанин был мосластый, здоровый, лет тридцати, Хайнс же – белобрысый, юркий и жилистый, по возрасту – чуть постарше Анри.
– И куда же подевалась твоя рыжая? – бросив кости, хохотнул Монси. – Кстати, как ее зовут?
– Какое-то имя непроизносимое, – признался нормандец. – Я ее зову – Аннет. Она добрая. Нынче, увы, к замку подалась.
– Нынче все маркитанты у замка, – датчанин глубокомысленно покивал и велел слуге подбросить в костер хворосту. – Там место хлебное.
– Вот и я о том…
Они уже собирались разойтись да улечься почивать, но тут как раз вернулся слуга, Карл. Принес из замка разрисованный щит.
– А ну-ка, покажи-ка! Покажи! Поглядим, – бросив кости, сразу же заинтересовались рыцари.
– Я тут задержался… ждал, пока краска высохнет, – разворачивая рогожку, пояснил слуга. – Пришлось пирогов купить. На полпфеннига!
Датчанин ахнул:
– На полпфеннига пирогов?! Брюхо не лопнуло? Ой… а это еще что такое? Х-ха!
Глянув на щит, славный рыцарь Хайнс схватился за живот и согнулся в приступе самого жуткого хохота. То же самое тут же случилось и с англичанином Монси. Теперь хохотали оба!
Подозревая неладное, шевалье де Сен-Клер глянул на шит… и схватил слугу за ухо:
– Это что такое? Это что такое, я тебя спрашиваю, чертов плут?
– Ну… вы же сами сказали, господин… уй… – кривясь от боли, мальчишка попытался вывернуться, да не тут-то было!
– Я попросил тебя запомнить, что сказать художнику, – закипая, зловеще промолвил Анри. – Ты, верно, забыл? А ну-ка, повтори!
– Ничего я не забыл, – Карл обиженно сверкнул глазами. – Так и сказал, как вы, господин, просили. Передал слово в слово, в точности. Все поле щита разделить на четыре части. В двух изобразить ваш родовой герб – серебряная голова на лазоревом поле, и в двух – герб Нормандии, на червленом поле два золотых льва.
– Это, по-твоему, львы, прохвост?! Это какие-то облезлые кошки! А голова? Почему она белая?
– Ну, наверное, серебряной краски не было. Вы ведь сами просили быстрей.
– А что же этот художник? Он что же, не знает, что нельзя накладывать финифть на финифть, а металл на металл? Серебро – металл, а белое – это финифть. И лазоревое поле – финифть тоже. О, Пресвятая Дева, о святой Денн! Да видели ли вы когда-нибудь столь безмозглого дурня? Вот тебе, вот, получай!
В ярости молодой рыцарь принялся награждать слугу увесистыми тумаками.
– Вот тебе, вот! Да ты к художнику ли ходил?
– К богомазу, – признался-таки слуга. – Но он тоже мастер. Из Менска.
– Из Менска! – передразнил англичанин. – Откуда в Менске знать о металлах и финифтях? Ну и слуга у тебя, Генри. Я б его точно убил.

Наступившая ночь тоже не принесла славному нормандскому рыцарю никакого покоя. Поначалу рядом с шалашиком, у костра, скулил служка – пришлось бросить в него башмаком. Потом где-то невдалеке послышались истошные женские вопли. Верно, кто-то кого-то бил… но зачем же ночью-то? Что, дня мало?
Вне себя от гнева, нормандец прицепил к поясу меч и решительно направился к источнику воплей… оказавшемуся намного дальше, нежели он почему то думал. На самой окраине лагеря, на берегу небольшого лесного озерка, росла старая осина, к стволу которой была привязана женщина. Руки ее были стянуты ременной петлей и задраны вверх. Икры ног тоже стягивали путы, наложенные прямо поверх длинной юбки или подола платья. Женщина – точнее, медноволосая молодая дева, была оголена до пояса. Рядом с ней стоял дюжий орденский брат в длинной белой рясе с изображением большого черного креста и старательно охаживал несчастную плетью! Да еще как охаживал! С каким неистовым старанием и самой настоящей любовью. Поистине так. Вот только любовь эта, скорей, относилась к процессу битья, нежели к стонущей девушке. Кровавые полосы одна за другой вспыхивали на спине несчастной, бедняжка кричала от боли и старалась вырваться – да только тщетно. Рядом горел костер, в небе ярко светил золотой месяц.
Внезапно опустив плеть, крестоносец подошел к девчонке поближе и резко ударил в скулу. Странный вышел удар – бил-то он сзади, девушка, на свою беду, лишь повернула лицо.
– Будешь так орать – выдавлю тебе глаза, – негромко предупредил рыцарь. – Хочешь?
Дева взмолилась, забилась в рыданиях, из больших, серых глаз ее потекли слезы:
– Пожалуйста, не надо. Я вам ничего не сделала…
– Ты – мерзкая языческая тварь!
– Я… я приняла крещение… вы знаете, святой брат…
– Сам дьявол тебе брат! А от твоего крещения самого Бога тошнит. А ну-ка…
Крестоносец вновь поднял плеть, но молодой шевалье, подскочив, перехватил его руку:
– Негоже для благородного рыцаря столь неучтиво обращаться с дамой!
– Она не дама… Постой! А ты кто такой?
Крестоносный брат повернулся, желтые отблески костра отразились в бесцветных и злобных глазах его, словно адское пламя.
– Я – шевалье Анри де Сен-Клер, рыцарь… и друг славного маршала Анри Ботеля, – опустив руку тевтонца, церемонно представился нормандец.
– А мне плевать, чей ты друг! – крестоносец явно разозлился. – Клянусь святой Марией, если ты, щенок, вознамерился мне помешать…
– Вы, кажется, обозвали меня? – Анри живенько извлек из ножен меч. – В таком случае придется уже мне проучить вас…
Рыцарь тоже выхватил клинок и, отпрянув, первым нанес удар, совершив длинный выпад. Опытный в разбойных делах шевалье де Сен-Клер мгновенно ушел с линии вражеской атаки и, в свою очередь, ударил тевтонца в шею… Увы, не попал – злодей оказался не лыком шит и умел постоять за себя.
Вот снова выпад. Удар. Отскок… В те времена клинки редко бились друг об друга. Но здесь вот – пришлось, щитов-то не было, как не было и латных рукавиц, и панциря, и кольчуги.
Удар следовал за ударом с такой частотой и силой, что на всю округу стоял звон, ничуть не хуже колокольного!
На звон этот и на крики девушки сбежались рыцари и оруженосцы. Те, кто ночевал поблизости. В числе первых прибежал и юный слуга нормандца. Вспыхнули факелы, хотя на берегу озера и так было довольно светло. Какой-то человек в светлом плаще, высокий и длинноносый, заорал не терпящим возражения тоном:
– Я – принц Карл Датский! Что здесь, черт подбери, производит? Девку не поделили? А ну, живо вложили мечи в ножны. Вложили, я сказал! Иначе я прикажу своим арбалетчикам пристрелить вас, словно псов! А ну, парни…
Арбалетчики – это было серьезно. Суровые датские парни шуток не любили. Услыхав приказ своего господина, воины враз уперли арбалеты стременами в землю, натянули тетивы – ловко и споро.
Анри с немцем переглянулись… опустили мечи.
– Это он виноват! – мелкий прощелыга Шарль, вынырнув из толпы, показал пальцем на крестоносца. – Мучил деву, гад…
Тевтонец грозно выпятил грудь:
– Это – моя рабыня!
– Даже у невольниц есть душа, – немедленно парировал Анри. – Или вы против слова Божьего? Эта девушка нуждается в помощи… А что делаете вы, сир? Забыли ваш священный девиз? Охранять, лечить, защищать!
– Я обязательно сообщу об этом возмутительном случае магистру, – скучным голосом произнес принц. – Действительно, вы что-то увлеклись наказанием, мой славный крестоносный брат.
– Сообщайте хоть самому черту! – уходя, орденский рыцарь с досадой мазнул рукой. – А эту чертовку советую утопить в озере. И – чем скорее, тем лучше.
– Невежа! – бросил вослед ему принц Карл. – Девушке окажите помощь и… если она и правда невольница того крестоносного брата… то надо вернуть ее хозяину.
– Крестоносный брат не может иметь невольниц, уважаемый господин, – юный слуга – тезка принца – изогнулся в поклоне. – Устав ордена запрещает братьям иметь собственность.
Датчанин удивленно округлил глаза:
– Это кто еще?
– Это мой слуга, сир, – кротко поклонился нормандец. – Прошу его извинить, он немного не сдержан. Но я обязательно его проучу, ваша милость.
– Только не так, как эту девчонку, – принц неожиданно расхохотался и кивнул арбалетчикам. – Да хватит уже целиться-то. Арбалеты, говорю, опустите, ага. В меня еще попадете, с вас станется. Да, что с девой-то делать? Девушка, ты кто?
Несчастную между тем уже отвязали от дерева и даже накинули верхнюю часть платья, несколько прикрыв постыдную наготу.
– Она маркитантка, я ее знаю, – вновь встрял слуга. – Немножко не так рассчиталась с орденским рыцарем, вот и…
– Вот! – уходя, принц Карл обернулся и многозначительно поднял вверх большой палец. – Сама виновата. Не стоит обманывать братьев.
– Впредь ей наука, ага, – поддержал кто-то из свиты.
Девушка сидела на корточках у самой озера, устремив взгляд на воду. Грязные волосы ее, прямые, длинные и нечесаные, растеклись по спине сверкающей в свете месяца медью. Узкое юное лицо, цвет глаз шевалье де Сен-Клер не заметил. Хоть ночь нынче и светлая, а все же – ночь. Цвет глаз не разглядел, а вот шрам над левой бровью приметил. Характерный такой шрам. Словно кто-то ударил тупым концом длинного саксонского ножа. Кожу рассек, но крепкий череп выдержал.
Похоже, девчонка оказалась одной крови с юным слугой. Карл все же разговорил ее, вытягивая каждое слово.
– Может, взять ее к нам, – предложил Анри.
– Нет, господин, – слуга возразил сразу же. – Ей надо срочно уйти… Торговые дела, знаете ли…
– Ну, надо так надо, – рыцарь повел плечом. – Только вот… Она сможет ли идти-то?
Девушка при этих словах закивала, верно – поняла.
– Говорит, сможет, – промолвил Карл. – Жжет только, а кровь уже не идет. Доберется к своим, ничего. Я ее провожу чуть-чуть, господин? С вашего разрешения?
– Проводи уж. Сделай такую милость.
– Спасибо вам, рыцарь, – поднимаясь на ноги, тихо промолвила дева. – И да хранят вас боги.
Вот именно так она и сказала, не бог, а боги! Видать, и вправду язычница, и орденский брат, верно, наказывал ее вполне справедливо. Ну, да бог с ними.
– И тебе удачи, девица. Ступай.

* * *

Бауэры косили сено. Глава семьи, герр Иоганн, шел впереди, махая сверкающей косою так, что за ним едва поспевали работники. Малолетние дети Иоганна, две девчонки и мальчик, старательно рыхлили скошенную траву граблями – чтоб быстрее сохла. Косить нынче начали рано, едва сошла роса, и к обеду уже сметали стог. В синем июльском небе палило жаркое солнце, пот застилал глаза, и лишь налетавший с близкого моря ветер приносил приятную свежесть.
Хозяин уже был в возрасте, лет сорока, но жилистый, крепкий, белобрысые волосы его трепал ветер, мускулистые руки играючи управлялись с косой. Казалось, хозяин не знал устали… Чего никак нельзя было сказать о его работниках, куршах. Эти хитрые местные жители, не так давно покоренные орденом и вроде бы как крещеные, в душе все равно оставались язычниками либо, в лучшем случае, двоеверами. Признавая Иисуса Христа, они вовсе не отреклись от своих старых богов, тайком принося им богатые жертвы. Еще сохранились священные рощи и капища, еще были жрецы, до которых не дотянулись руки орденских братьев. Впрочем, земли куршей уже принадлежали тевтонцам, и сам великий магистр призвал свободных крестьян из всех германских княжеств переселяться в Пруссию и Курляндию – страну куронов-куршей. Эти области уже считались мирными, в отличие от соседней Ливонии. Переселенцы получали от ордена значительные послабления и льготы, по сравнению с их жизнью в Германии это была действительно – божья благодать. Правда, пруссы и курши иногда восставали… Но рыцари всегда топили мятежи в крови!
– Быстрее, быстрее, бездельники! – остановившись поточить косу, герр Иоганн подогнал работников. Часть куршей принадлежали ему на правах рабов, часть – отрабатывали барщину, как арендаторы. Что и говорить, работы в хозяйстве хватало! Так ведь и доход имелся! Семейство выстроило крепкий дом, держало коз, овец, свиней и целое коровье стадо. Еще сажали рожь и овес, пшеница в этих местах росла плохо.
Обширный хозяйский двор окружал крепкий частокол, устроенный так, на всякий случай. Пока еще никто из диких, лесных куронов-разбойников на бауэра не нападал, правда, случалось иногда, что пропадали овцы и козы. Тогда герр Иоганн запрягал свой лучший возок и лично ехал в орденский замок, жаловаться комтуру. Комтур обычно принимал какие-то меры – посылал отряд кнехтов прочесать ближайший лес. Кого там ловили – без всяких разговоров вешали. Так вот и жили. Семейство бауэра жило вполне зажиточно и, можно сказать, счастливо. Курши же – бог весть.
– Да кто так косит? – придирчиво осмотрев покосы, герр Иоганн поманил пальцем одного из работников – молодого сутулого парня с потухшим взором и соломенной копною спутанных, давно не мытых волос. – А ну, иди сюда, бездельник! Ты смотри только – сколько жнивья оставил. Что, не умеешь косу держать? Так я научу! Ах ты, паскудник.
Разозленно брызгая слюной, бауэр принялся хлестать работника по щекам. Голова несчастного болталась на тонкой шее из стороны в сторону, щеки горели.
– Хозяин, я не буду больше… я постараюсь… Девой Святой клянусь.
– Постарается он… Посмотрим!

Литовцы подошли к ферме, никем не замеченные. Довмонт отобрал в рейд самых лучших, всех тех, кому доверял – больно уж опасное и ответственное выпало ему дело. Альгирдас, Бутигейдис, Любарт. Еще и Гинтарс напросился, кунигас взял. И что с того, что мал? Лишняя пара острых глаз и быстрые ноги помехой не будут. Мало ли, случится послать гонца? Тогда лучше Гинтарса и нет.
– Эти дурни что же, совсем ничего не боятся? – встав рядом с князем, негромко промолвил Любарт. – Вон, ворота-то настежь! Нет, и впрямь – дурни, скажи, Даумантас?
Кунигас хмыкнул:
– А чего им бояться-то, друг? Местные курши давно усмирены и покорны, рядом – орденский замок. Не-ет, бояться им нечего… Было! Нас-то ведь они не ждут. Так!
Князь вскочил на коня и продолжил:
– Любарт, Бутигейдис, все ваши люди – со мной. Альгирдас – бери Гинтарса и пару лучников. Встанете на дороге к замку.
– Понял тебя, князь. Никто не пройдет!
– Ничего ты не понял, – усмехнулся нальшанский правитель. – Нужно, чтобы прошли. Но, чтоб прошли трудно. Чтоб казалось, будто вы их упустили. Ясно?
– Мудрено больно, – Альгирдас тряхнул белокурыми локонами. – Но – ясно. Сделаем все, как надо. Не сомневайся, князь.
– Я и не сомневаюсь. Ну что же – вперед! Действовать быстро и четко. И никого не жалеть.
– Это мы можем! – бряцая оружием, воины одобрительно загудели.
– Однако не увлекайтесь, – охолонул Довмонт. – Кто-то все же должен уйти.

Верхом на быстрых конях литовцы выскочили из леса и резво помчались к ферме. Неслись прямиком через поле, вытаптывая на пути все посевы. Впереди, в сверкающих на солнце доспехах и золоченом шлеме, скакал сам князь Довмонт-Даумантас. Верный гнедой конь его – Гимба – несся, как ветер, как ураган! И сам князь, и все его воины испытывали сейчас ни с чем не сравнимый азарт близящейся схватки! Это сильнейшее первобытное чувство вытеснило из головы кунигаса все лишние мысли. Холодея от ужаса, Игорь понимал, что сейчас, в этот самый момент, не может повлиять на князя никак.
Неслись кони. Свистел в ушах ветер. Вот уже совсем рядом показались беспечно распахнутые ворота. Князь на скаку обернулся:
– Альгирдас, сюда!
Десяток белокурого Альгирдаса ворвался во двор. Послышался женский визг и крики. Сам кунигас, прихватив с собой верного Любарта и воинов, погнал коня к лугу, где, судя по всему, располагался покос.
Вот здесь незаметно не вышло! Углядев скачущих во весь опор всадников, здоровенный верзила с косой выхватил из-за пояса нож и что-то крикнул. Кто-то помчался к лесу, кто-то – к реке. Сам жехозяин встал, в окружении хмурых парней… и метнул нож в подскочившего князя!
Стальное лезвие звякнуло об доспех, упало в траву. Зловеще прищурившись, Довмонт выхватил меч и, взвив коня на дыбы, рассек вражью голову, словно капустный кочан. Брызнули по сторонам красно-белые мозги, запачкав щегольской княжеский плащ. Воины уже взяли на копья остальных… Слышались стоны. Шедро лилась кровь. Кто-то упал на колени, слезно моля о пощаде. Таких убивали. Кто-то пытался бежать – таких можно было постараться не догнать.
– Там, у реки, четверо, – подъехав, указал рукой верный Любарт. – Прикажешь убить?
– Я сам посмотрю. Едем. И… постарайся не шуметь, друг мой. Они, верно, думают, что хорошо укрылись? Ну-ну.
Друзья спешились в перелеске. Привязали коней. Спустились к реке тихо-тихо – ни одна травинка не шелохнулась!
– Князь! – идущий впереди Любарт обернулся, указав рукой на лежащие в камышах трупы. Двое детей лет двенадцати. Белобрысые ангелочки. Мальчик и девочка. У обоих – вспороты животы, глаза же выкатились от смертной боли да так и застыли – метровые. Юбка у девочки была задрана, по коленкам стекала вязкая кровь.
– Кто-то их сильно не любил, – отмахиваясь от жирных зеленых мух, прошептал кунигас. – Очень и очень сильно. Они мучились, прежде чем умереть.
– Князь…
– Я слышу!
Где-то совсем рядом вдруг раздался стон. Кто-то вскрикнул… и резко затих. Затем донеслась какая-то возня, послышалась довольное глухое ворчание.
– Вон там, в камышах…
Князь тоже увидел. Осторожно вытащил меч.
В камышах, среди зарослей клонившейся к самой воде ивы, возились двое. Вернее – один. Вторая… вторая… уже не двигалась. Лежала с перерезанным горлом. Юная красивая дева с косами, уже впитавшими кровь. Наполовину голая – без юбки, в разорванной рубашке, так, что видна была грудь. Кто-то лежал на ней сверху, дергался и сладострастно стонал. Тощий парень с тонкой шеей и копной грязных соломенных волос. Ему, верно, было хорошо, даже очень… в отличие от той, кого он только что убил и теперь насиловал – мертвую, залитую кровью…
Любарт показал нож… Князь кивнул, и славный литовский воин, прыгнув в камыши, прекратил мерзкое действо одним ударом.
– Прямо в сердце, – оценил Довмонт. – Молодец.
Сказав, сразу же озаботился:
– Давай-ка к усадьбе. Как бы там наши не увлеклись, да всех не перебили.

Всех не перебили. Но девок перепортили – это да. Всяких там птичниц, служанок, даже саму хозяйку – довольно-таки стройную моложавую даму, красавицу-блондинку с большой упругой грудью. Раздев донага, ее привязали к телеге, разведя в стороны ноги. Там и тешились. По очереди, под глумливый смех стоявших рядом парней самого что ни на есть крестьянского затрапезного вида.
– Это местные невольники, курши, – завидев князя, подошел Альгирдас. – Просятся к нам в отряд. Говорят, все здешние леса знают.
– Просятся – примем, – благосклонно кивнув куршам, кунигас вполголоса поинтересовался, остался ли кто в живых?
Альгирдас задумался, поскреб светлую бородку:
– Девки-рабыни живы… мы их только… того…
– Нет. Рабыни не подойдут.
– Тогда вон, хозяйка… Ну, там, на телеге.
Женщина уже даже не стонала. Не вырывалась, лишь тихо скулила, до крови искусав губы. Уже развели костер, и кто-то из бывших рабов, взяв палочками уголь, прижег ей грудь. Вот тут несчастная вскрикнула.
– В дом ее! – подумав, приказал Довмонт. – Да… сможет ли она бежать?
– Эта – сможет, – Альгирдас тряхнул локонами и тихонько засмеялся. – Выносливая, сучка, как лошадь… Эй! Вы приказ слышали? Живо отвязали бабу!
Несчастную перенесли в дом, положив в опочивальне на ложе. Кроме всякого разного добра, старательно сложенного во дворе в общую кучу, в зажиточном доме бауэра нашлись изрядные запасы браги. Князь, Альгирдас и Любарт тут же уселись в горнице за стол – пировать. Еще до этого Довмонт заметил в опочивальне окно. Небольшое, но вполне достаточное, чтобы пролезть, выбраться.
Минут через двадцать кунигас заглянул в дверь. На ложе никого не было. Стало быть, ушла хозяйка, ушла. Что и нужно было!
– Уходим! Живо, все.
Ударом кулака князь разбил глиняный жбан с брагой. Остатки напитка растеклись по столу, закапали на пол.
Тем временем воины подожгли усадьбу. Затрепетали на ветру злые языки пламени, и черный густой дым поднялся высоко-высоко в небо.

* * *

Овладеть сознанием первобытного литовского кунигаса после столь мерзкого рейда оказалось непросто. Перед глазами Игоря стояли истерзанные убитые дети, их мать, привязанная к телеге и насилуемая всеми подряд, расколотый череп бауэра…
От всего этого аспирант долго не мог прийти в себя, и язычник Даумантас развлекался на славу, не отказывая себе ни в стоялых межах, ни в девках, каковых в обозе имелось немало.
Друг детства Тренята лично поблагодарил кунигаса за рейд и устроил пир, дожидаясь гонца с весьма важным известием.
– Понимаешь, Даумантас, пока не явится Солнышко, мы не можем ничего знать.
Властелин Нальшан непонимающе мотнул головой:
– При чем тут солнышко? Оно вон, светит.
– Нет, нет, дружище! – в голос рассмеялся Тройнат. – Не про это солнышко я веду речь, про другое. Если будет угодно богам, ты его скоро увидишь… вернее – ее.

Это оказалась девчонка. Именно ее звали Солнышко. Сауле – по-литовски, по-куршски же – Шауле, курши все шипели, как змеи. Молодая, красивая, стройная, с копной густых, отливающих медью волос и серыми, как затянутое облаками небо, глазами. Грязное, рваное платье, ноги, сбитые в кровь, белесый шрам над левой бровью, на правой скуле – изрядных размеров синяк.
Несмотря на все это, Тренята принял девчонку с почетом, который не каждому боярину оказывал. При встрече присутствовал и Довмонт.
– Они ушли, – вежливо поклонясь, первым делом доложила дева. – Крестоносное войско спешно ушло от Юргенбурга. Сразу, как только ушей магистра достигла весть о вашем появлении здесь. Рыцари идут сюда – и быстро.
– Явятся – встретим! – жемайтский князь азартно потер ладони и предложил деве сесть.
– Я лучше постою, – невесело скривилась Сауле. – А вы слушайте про рыцарское войско.
Она говорила с князьями, как с равными, хотя вряд ли была из древнего и почитаемого всеми рода. Скорей даже безродная. Изгой, приблуда. Но приблуда нужная, и, судя по Треняте – очень.
– Двести рыцарей, очень хорошо вооруженных. У каждого – по два коня. Оруженосцы, слуги, кнехты – всего около трех тысяч. Полсотни стрелков-арбалетчиков, арбалеты со стременем и «козьей ногой», запас стрел – четыре воза.
Девчонка методически перечисляла все, что увидела, что запомнила, ради чего и была послана к врагам и вот теперь явилась сюда. Разведчица, местная Мата Хари! Действительно – очень ценный кадр, куда там иным боярам.
– Теперь – командующие… Ливонский магистр Буркхард фон Хорнхаузен, маршал Пруссии Генрих Ботель. Их союзники – добровольцы куршей, эсты, пруссы. Еще шведские и датские рыцари во в главе с принцем Карлом.
– Молодец, – похвалил Тройнат. – Поистине ты достойна щедрой награды.
– Я не за награды стараюсь, – Сауле гордо выпрямилась. – Ты же знаешь, князь.
– Знаю, знаю. Однако думаю, что изрядная толика серебра тебе тоже не помешает, ведь так?
– Серебро никому не помешает, – девушка улыбнулась. – Особенно – изрядная толика.
– Но это все – после, – жемайтский князь вновь стал серьезен. – Ты должна вернуться к рыцарям, Сауле!
– Я знаю. Я вернусь. Вы можете рассчитывать на куршей и пруссов.
– А эсты? – живо поинтересовался Тройнат.
– С эстами не так просто, их земля далеко, – Солнышко покусала губы. – Все же мы уговорим и их. Ты, князь, ведь что-то сказал про серебро?

Вечером Довмонт вышел размяться. Литовское войско числом около четырех тысяч воинов расположилось на берегу широкой реки, что вытекала из озера Дурбе. На заливном лугу, на песчаной косе и на опушке леса стояли сотни шалашей и шатров, невдалеке, в овраге, было устроено отхожее место.
Стоял чудесный вечер, спокойный и теплый. За дальним лесом виднелся кусочек клонившегося к закату солнца, расплавленным золотом растекались по небу редкие облака. В воздухе плыл сладкий аромат клевера и кипрея, у шатров уже разводили костры.
Князь пошел вдоль реки, вниз по течению, по узкой полоске желтого песчаного пляжа. Невдалеке, у брода, купались – веселились, брызгались, веселые голоса воинов были слышны далеко, на весь лес!
Игорю совсем не хотелось общения, он вообще намеревался побыть один, быть может, даже искупаться где-нибудь в укромном местечке, смыть с себя налипшую грязь. Грязь, конечно, в переносном смысле – все эти мерзости, кровь.
Такое место обнаружилось километра через полтора. Заросли ивы и краснотала, уютная излучина, песок, а рядом – зеленая солнечная лужайка с ромашками и мягкой высокой травой. Князь сбросил верхнюю тунику, рубашку… И тут вдруг заметил невдалеке деву! Она стола по колено в воде, спиной к Даумантасу-Игорю. Белое, чуть тронутое шелковистым загаром тело, упругое и стройное, волосы водопадом сияющей меди, а во всей спине и ягодицам – вспухшие кровавые рубцы!
Что-то хрустнуло под ногой кунигаса… Девушка обернулась, прикрыв руками грудь:
– Кто здесь? Ах, это вы…
– Что у тебя со спиной?
– А сами как думаете? – Сауле горестно усмехнулась и, склонив голову набок, с вызовом взглянула на князя.
– Думаю – плеть или розги, – Довмонт сочувственно качнул головой. – Вижу, вам многое пришлось пережить.
– А сколько еще впереди! – неожиданно рассмеялась дева. – Ну, да ладно, на всё воля богов. – Она чуть помолчала и продолжила, чуть понизив голос: – Знаете что? Коль уж вы все равно здесь, так не стойте дубом. Здесь у меня тряпица, отваром смоченная… Не могли бы вы меня ею… по рубцам… Мне самой не достать.
– Да-да, конечно.
Сбросив башмаки, молодой человек поспешно вошел в воду, взял смоченную чем-то тряпочку… и принялся осторожно протирать ею истерзанную спинку Солнышка.
– Как вам? Не больно?
– У вас легкая рука! Нет, не больно – славно. И очень приятно, да.
– Я рад…
Ладонь князя ужом скользнула по стройной девичьей талии, пальцы поласкали пупок… поднялись выше, к груди, такой зовуще-упругой, твердой, с розовыми пупырышками сосков.
Сауле не уклонялась от ласк, наоборот, обернулась, обняла князя за шею и еле слышно шепнула:
– Пойдем на луг…
Игорь расслышал…
Оба выбежали из воды, молодой кунигас улегся в траву на спину. Усевшись сверху, Солнышко принялась целовать его в грудь и в губы, затем, отпрянув, стянула штаны…
Казалось, качнулось само небо. Росшие невдалеке сосны выгнулись, словно приникли к земле… потом выпрямились… Девушка застонала, закатила глаза, упругая грудь ее колыхалась прямо перед глазами князя, и тот ловил губами соски…
Наверное, это сейчас нужно было обоим. Именно это – уйти в удовольствие, забыться, отрешиться от всего. Конечно, Игорь любил Ольгу… Бируте так походила на нее! Бируте… И эта юная дева с медными волосами… избитая, но гордая… И красивая, как само солнце! Недаром ведь ее так и звали – Сауле, Солнышко!

* * *

Двести рыцарей выстроились у брода «свиньей», всесокрушающим стальным клином! Орденские братья, датчане, шведы и много других рыцарей из разных стран. Развевались на ветру штандарты с черными тевтонскими крестами, яркие перья украшали шлемы светских воинов, щиты пылали гербами.
Шевалье де Сен-Клер нетерпеливо покусывал губы. Юноша рвался в бой: скорей бы, скорей! Ну, что же магистр не командует? Вон там, впереди, враги – литовцы. Всего-то пересечь поле. Разогнать коней, взять врагов на копья… Таранный удар тяжелой рыцарской конницы не выдерживал никто! Не выдержат и литовцы. Слишком мало у них рыцарей в добрых пластинчатых доспехах, да и кольчужных воинов тоже мало. Хотя язычников, конечно, больше, однако вовсе не числом выигрываются битвы. Не числом, а умением, а умения рыцарям было не занимать. Впрочем, как и литовцам.
Позади рыцарей стояли союзники. Куршская и прусская пехота, кнехты. Рогатины, луки и стрелы. Секиры, дубины из крепкого дуба. Всего двести рыцарей. И много, много пехоты.
Вот затрубил рог. Ну, наконец-то! Опустились, упали на упоры длинные рыцарские копья. Тяжелая кавалерия начала свой разбег, стремительный и смертельный. Отец капеллан громко сотворил молитву. На шлемах светских рыцарей колыхнулись плюмажи. Сам ливонский магистр, Букхард фон Хорнхаузен нынче вел рыцарей в бой за святое дело. Один из лучших тевтонских воинов, прусский маршал Генрих Ботель тронул поводья коня, находясь в первых рядах войска.
– С нами Бог и Святая Дева! Смерть язычникам!
– Смерть! – поддержали рыцари. Их глухие голоса были едва слышны из-под шлемов.
Как же жарко было! В войлочном подшлемнике, в тяжелом, наглухо закрытом шлеме, похожем на перевернутое ведро. Еще толстый гамбизон, сверху кольчуга, а у кого и пластинчатый доспех, и панцирь. У братьев-рыцарей поверх лат – белые накидки с крестами, у всех прочих – цвета своих родов. У юного шевалье – синий с серебряным. Плюс красно-золотистый флажок на копье, у самого древка. Цвета далекой Нормандии.
Снова запела труба. Под копытами коней задрожала земля…

– Ничего, – обернувшись, Довмонт поддержал своих. – Сейчас подпустим их ближе – и по сторонам. Тяжелому всаднику сложно быстро остановиться. Возьмем их в клещи, и да помогут нам Перкунас и все древние боги!
– Да помогут нам боги! – эхом откликнулись воины.
– Смерть врагам!
Надвинулись на лбы шлемы. Упали на лица забрала-личины. Кто-то кольчужной бармицей прикрыл нижнюю часть лица. Вытащили мечи. Поудобней перехватили секиры и копья.
Молодые воины нервничали – слишком уж грозно выглядел враг! Слишком уж непобедимо. Рыцарский клин, звеня доспехами, постепенно наращивал скорость. До литовских рядов оставалось всего полтысячи шагов… всего-то полтысячи! А вот уже и триста… и двести…
Тройнат поднял руку – отдать приказ. Тяжелая пластинчатая броня его напоминала шкуру дракона, позолоченный шлем неудержимо сиял на жарком июльском солнце. Пусть рыцари подберутся поближе… пусть скачут… пусть…
Что-то случилось вдруг. На полном скаку вдруг слетел с лошади один рыцарь! За ним – другой. Тело третьего безжизненно повисло на стременах. Вот еще один… Что такое?
Сзади! Сзади свистели стрелы! Летели в спины рыцарям рогатины, дубинки, секиры. Их били в тыл! Пруссы, курши и эсты. Свои же. Бывшие свои, а ныне – предатели!
По знаку жемайтского князя литовское войско разделилось надвое, пропуская поредевший рыцарский клин. Там, за рядами богатырей-аукшайтов, крестоносных всадников ждал заранее выкопанный ров с острыми кольями. Не в силах остановиться, кони несли всадников прямо туда, падали, ломали ноги, натыкались на колья!
Перестроившись, литовцы тут же ударили с флангов. Слева – Тройнат, справа – Довмонт. Да, вражина Наримонт со своми утенцами тоже был рядом. Тройнат взял их в свои ряды. Пусть так… Ладно. Потом поглядим.
Крепче сжав копье, нальшанский кунигас погнал коня на врагов. Кто-то из рыцарей уже пришел в себя и, заворотив коня, поскакал на Довмонта. Всадники со страшным грохотом сшиблись, треснули копья. Булатный наконечник в щепки разнес щит молодого князя. Тот не растерялся, выхватил шестопер, и, взвив коня на дыбы, ударил, вложив в удар всю свою мощь, всю энергию падающего скакуна. Меч в этом деле – плохая надежда. Стальной шлем, сверкающий панцирь с затейливым золоченым узором, щит – враг был защищен на славу.
Удар шестопера обрушился на шлем врага, сбивая украшения и плюмаж. Рыцарь зашатался в седле… Еще бы, как минимум он был сейчас оглушен, хотя бы на какое-то время, и это время отнюдь не следовало терять.
Довмонт не терял. Бил и бил вражину шестопером – по голове, по плечам, в грудь. Колошматил, куда придется. Перепало и вражескому коню, да так, что передние ноги его подломились, и всадник, вылетев из седла, с грохотом громыхнулся наземь.
Кунигас не стал добивать безоружного и, пользуясь моментом, зорко огляделся вокруг. Было на что взглянуть! Прямо на глазах битва превращалась в кровавое побоище. Просто в избиение. Что и сказать – двести рыцарей, а против них больше двух тысяч куршей, пруссов, эстов! И четыре тысячи литовцев.
И все же крестоносцы сражались достойно. Никто из них не просил пощады, каждый рыцарь сражался сразу с десятком врагов. Литовцы и их новые братья-союзники сбивали, стаскивали всадников с коней, молотили дубинами и камнями. Добивали узкими ножами сквозь прорези шлемов. Протыкали кольчуги. Тащили к реке, сбрасывая в воду.
Побоище… Что ж! Вот вам Жемайтия! Вот вам Литва! Разинули рот на чужие земли? Вот и получайте в ответ.
Слава богам, литовцы отличались от рыцарей шлемами. Иначе воинов Довмонта и Тройната, верно, тоже бы приняли за крестоносцев. Не за тевтонцев – тех узнавали по черным крестам. За датчан, шведов и всех прочих, опрометчиво пустившихся в новый крестовый поход. Хотели свои дела поправить? Поправили? Теперь остается только умирать во славу Иисуса Христа.
Рыцарь, оставленный без присмотра Довмонтом, наконец, снял шлем и, очумело вращая глазами, принялся жадно хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Князь вытащил меч… Однако прилетевшая откуда-то сзади стрела впилась врагу в левый глаз.
– Жаль, – подскочив, сожалея молвил Любарт. – Это – знатный человек. За него дали бы очень хороший выкуп. – Князь, эти пруссы и курши… Они сейчас всех рыцарей перебьют! Всех до единого. Я уже не говорю про выкуп, но кого мы будем приносить в жертву богам? Простолюдинов?
– Прекратить! – разъяренный кунигас ворвался в гущу воинов. – Рыцарей не убивать больше. Брать в плен! В плен, иначе, клянусь всеми богами, я сам вас сейчас перебью!
Грозный вид и слова князя сделали свое дело. Оставшихся в живых рыцарей стали брать в плен. Просто нападали по нескольку человек, опрокидывали, оглушали… либо вязали ремнями.
Литовцев погибло немало. Рыцарей же – ровно сто пятьдесят, в их числе и все самые-самые: ливонский магистр Буркхард фон Хорнхаузен, маршал прусских земель Генрих Ботель и принц Карл. Крестоносцы бились достойно, и, если б не предательство кнехтов и слуг, еще неизвестно, чем бы закончилась битва.

Князь Наримонт сразу же после битвы предложил Тройнату принести в жертву богам всех пленных рыцарей, числом пятнадцать. Утенского узурпатора поддержали жрецы, бывшие при литовском войске, и все младшие командиры – сотники и десятники. Многие из них не столько старались задобрить богов, сколько мстили за своих погибших товарищей.
– Честно говоря, я бы их лучше продал, – вскользь молвил Довмонт, как и его давний недруг, тоже приглашенный в княжеский шатер для совета. – Ну, отпустил бы за выкуп. Не всех, хотя бы светских рыцарей.
Тройнат громко расхохотался, горделиво поправив свой темно-красный княжеский плащ, щедро расшитый золотом:
– Не узнаю тебя, брат! Раньше ты всегда славил богов… А теперь вдруг озаботился деньгами! Я понимаю, злато и серебро лишними не бывают, но… Ты послушай, чего просят люди!
За тонкими стенками шатра собравшиеся на поле битвы воины стаскивали убитых в кучи и желали пленникам смерти.
– Смерти! Смерти! Смерти! – гулкое эхо проносилось над озером, над заливным лугом и лесом.
– Поблизости есть священная роща, князь, – на всякий случай напомнил жрец Видимонд. Крепкий, осанистый, с длинными седыми волосами и бородой, он вызвал невольное уважение и к себе, и к богам.
– Местные криве покажут дорогу, князь. Клянусь Перкунасом, это будет славная тризна.
Вслед за Тройнатом одобрительно кивнул и Наримонт. В этом чернявом, похожем на цыгана парне с темной бородкой не было ничего демонического. Обычное, ничем не приметное лицо, симпатичное даже. Вот только взгляд – змеиный:
– Я надеюсь, мы нынче договоримся о землях, – Наримонт все гнул свое.
– Договоримся, – заверил его властелин Жмуди. – Ты получишь все, что обещал.
– И заберу всех своих людей из Утены!
– Да. Надеюсь, наш друг Даумантас не будет препятствовать этому.
– Пускай проваливают! – нальшанский кунигас хмуро махнул рукой. – Скатертью дорожка.
Наримонт ничего не сказал, лишь улыбнулся – недобро этак, зловеще. Так улыбалась бы болотная жаба, умей она улыбаться. Заклятые враги и родственники – Наримонт и Довмонт – общались друг с другом лишь при посредничестве Тройната, всеми силами старавшегося не допустить никакого конфликта. Слишком уж ему были нужны оба. Все правильно рассчитал хитрый жмудин, помощь утенцев и нальшан пришлась в битве как нельзя более кстати. Нынче крестоносцы разбиты, да. Но это не значит, что они не нападут вновь. Миндовг же, чтоб ему икнулось, бросил их Жемайтию в обмен на корону! Швырнул, как собакам кость. И собаки в эту кость впились, так просто не отдадут.
– Следует готовиться к новой битве, братья, – вздохнув, молвил Тройнат. – Получив свои земли, будьте готовы выступить по первому моему зову.
Довмонт поднялся со скамьи, наскоро сколоченной из толстых досок и покрытой толстым слоем сукна:
– Не беспокойся, друг!
– Мое войско придет! – в свою очередь вскочил Наримонт. – Не знаю, как у этого…
– Ты кого назвал «этим», урод?
Соперники вмиг выхватили мечи…
– А ну, прекратить! – заорал жмудин. – Я кому сказал? Живо вложили мечи в ножны! Вот, так-то лучше. Наримонт… ступай вместе с нашим славным криве. Подготовьте пленников к жертве.
Жрец и князь, поклонясь, вышли, и Тройнат перевел дух. Покусав ус, громко позвал слугу, находившегося у входа:
– Принеси-ка нам вина. Того, что захватили в обозе. Небось, не все еще выпили?
– Как можно, государь?
Государь… Вот ради этого слова Тройнат готов был терпеть всё и всех, засунув в задницу свою гордость. В первую очередь терпеть напыщенного индюка Миндовга. Король, чтоб ему пусто было! Договорился он с рыцарями, ага… как же! Плевали они на все его договоры.
– Плевали они на все договоры, – вслух протянул князь… теперь уже не просто князь, а великий князь Жемайтский.
– Это ты про тевтонцев? – усевшись на лавку, Довмонт хлебнул вина из походного кубка. Красивого, серебряного – тоже трофейного, как и белое рейнское вино.
– Про них, про кого же еще? Эти собаки не успокоятся, ты же понимаешь.
– А если их успокоить? – нальшанский кунигас вдруг хитро прищурился, искоса посмотрев на своего сюзерена. – Ну, напугать.
– Ежа – голым задом? – скептически усмехнулся Тройнат. – Уж ты-то наверняка понимаешь: если б не пруссы и курши, мы б тут сейчас не сидели.
– Надо сделать так, чтоб они не сунулись в Жематию, вообще в Литву, – Довмонт почесал бородку. – С Миндовгом они не очень считаются… а если Миндовг будет не один? С кем можно дружить против рыцарей?
– Со Псковом можно, с Новгородом, – поняв идею, князь хлопнул в ладоши. – А лучше – с великим князем Владимирским Александром! Он ведь в русских землях за главного. Так татары сказали! И в Новгороде – его сын. Ай, молодец, Даумантас, ай, молодец!
– Пойдет ли на это Миндовг? Он ведь католик, а русские – православные.
– Пойдет, – задумчиво кивнув, Тройнат внимательно взглянул на кунигаса. – Ты что замолк-то? Вижу, у тебя еще какая-то задумка есть? Ну?
– Ну, есть, – Довмонт скромно опустил глаза. – Надо, чтоб Пруссия вспыхнула. Чтоб восстали все курши, эсты. Чтоб у крестоносцев земля под ногами горела!
– Понял тебя, брат. Будет гореть! Кстати, я об этом же думал. Помнишь Сауле-Солнышко?
– Так она жива? – искренне обрадовался Довмонт.
– Жива, жива, чего ей сделается, – жмудин пригладил бороду. – Жива и все еще жаждет мести за свою погубленную семью.
– А что такое с ее семьей?
– Ее отец был великим жрецом куршей, криве кривейте. Мать – жрицей, – лично разливая вино из принесенного слугой кувшина, Тройнат покусал усы и продолжил, многозначительно поглядывая на собеседника. – Они попали в плен к немцам. Весь род. Отца сварили живым в большом котле. Матери выкололи глаза, а потом – живьем содрали кожу. Малолетних братьев и сестер отдали кнехтам на поругание, а затем убили. Кого как. Саму Солнышко посадили на цепь, словно собаку, и три дня насиловали. Все кому не лень. Хотели посадить на кол, но… Девчонка перегрызла цепь! Вот это зубы! Перегрызла, убила часовых и сбежала. Ничего история, да? Кстати, подобных – множество. Представляешь, как она радуется сейчас?! Сама напросилась к жрецам – приносить в жертву пленных. Я не мог ей отказать. Тем более эта девчонка еще понадобится.
– Сауле, – тихо протянул кунигас. – Жалко ее.
– Жалко, – Тройнат согласно кивнул и добавил, сверкнув хитрыми, глубоко посаженными глазами: – Однако мы с тобой князья, а, значит, и жалость должны обращать на благо подвластных нам земель! Ибо кто еще, кроме нас, о них позаботится?

* * *

Знаменитая битва при озере Дурбе произошла где-то в тринадцатом веке, точнее Игорь не мог бы сказать. Просто не помнил. Тринадцатый век… однако! Далеко забрался и почти потерял себя. Подготовка битвы, само это сражение – Игорь здесь не был собой и не мог ни на что влиять. Воспрянувшее сознание князя язычника обрело почти полный контроль… и вот только сейчас ослабело.
Ослабело настолько, что аспирант Игорь Викторович Ранчис, наконец, смог вновь размышлять о себе и своем горе. О том, как выбраться отсюда, исправить всё. Нужно встретиться с Миндовгом, понять, каким образом он проклял весь род Даумантаса. При каких обстоятельствах? Зачем? Можно ли избежать проклятья? Если можно… так, наверное, именно ради этого Игорь и оказался здесь!
Еще надо искать дружбы со жрецом… со жрецами. Быть может, они помогут вернуться? Или что-нибудь посоветуют? Как бы так, словно бы невзначай, переговорить с криве? Лучше всего, в обстановке приватной, за кружкой медовухи или доброй забористой браги.
Словно сами собой, ноги несли кунигаса к священной роще. Там держали пленных рыцарей, туда же, на большую поляну, стаскивали хворост со всего леса, рубили сухостой на дрова. Дров требовалось много, крестоносцев следовало сжечь не просто так, а вместе с их конями, верхом! Так больше чести богам. Да и впечатление! Шутка ли – пятнадцать костров вспыхнут одновременно, пятнадцать всадников воспрянут в небо – к богам. Точнее – провалятся под землю, к жуткому Пикуолису-Велнясу, повелителю смерти и тьмы. Там вам и место. Гнусные крестоносные псы!

– Где ты его видел, Карл? – Сауле взяла мальчишку за руку. – Не иди так быстро. Не поспеваю.
– Ты же сам просила быстрей.
– Но не бегом же! Тем более еще солнце не село.
Девушка смахнула упавшую на лоб прядь. Жаркие лучи клонившегося к закату солнца жгли ее волосы золотисто-рыжим огнем, на тонких запястьях золотом сияли браслеты – подарок жемайтского князя. Платье тоже он подарил. Красивое, из тонкой светло-серой шерсти с затейливой вышивкой ярко-красными нитками по вороту, подолу и на рукавах. Красивое платье, очень. Еще и кожаный поясок с серебряными узорчатыми бляшками, и бусы из янтаря! Босиком дева тоже уже не ходила – башмачки из тонкой, выделанной замши не князь подарил, сама в трофеях нашла.
– Ты что уставился-то, Карл?
– Ты в этом платье такая красивая! – округлив светло-голубые глаза, признался подросток. – Всеми богами клянусь. Даже за руку тебя держать страшно. Я – простой парень, а ты… Ты, словно княжна или жрица.
– Я и была жрица, – Солнышко покусала губы. – Когда-то давно.
– Давно? – недоверчиво моргнув, расхохотался мальчишка. – Тебе лет-то сколько?
– Пятнадцать… а, может, двадцать… Но, кажется – что все девятьсот. Идем, Карл… Слушай, все забываю спросить – как твое настоящее имя?
– Кестус, – парнишка хлопнул ресницами и грустно вздохнул. – Но я его почти забыл.
– Зря забыл! Кестус – очень красивое древнее имя. Не то что это дурацкое – Карл, – девчонка фыркнула и сверкнула глазами. – Так и буду впредь тебя звать – Кестус.
– Тебе, правда, нравится?
– Да…
Взявшись за руки, они пошли дальше, прямо через луг, по пояс в высокой траве. Пели вечерние песни жаворонки, стрекотали сверчки. Едва не задевая путников, стремительно проносились стрекозы.
– Ты точно его узнал? – не доходя до рощи, негромко спросила Сауле.
– Узнал, конечно же! Мой бывший хозяин. Славный рыцарь… знаешь, мне тоже его жаль.
– Одно дело – жалеть, другое…
– Все же лучше было бы попросить! Великий кунигас вряд ли отказал бы тебе… Без тебя ведь не было бы и победы.
– Ценят того, кто еще будет нужен, – философски заметила девушка. – А не того, кого уже использовали. Князь будет делать то, что скажут жрецы. Ну? Ты что, отказываешься мне помогать? Тогда обойдусь, не болтай только.
– Что ты, что ты! – округлив глаза, Кестус порывисто замахал руками. – Ты… ты можешь полностью рассчитывать на меня, клянусь.
– Тогда иди. Сначала высмотри все, а потом… потом я придумаю, что нужно делать.
– Хорошо.
Послушно кивнув, мальчишка побежал к лесу, Сауле же осталась ждать здесь, на лугу, невдалеке от опушки с кривой приметной сосною. Девушка улеглась в траву, раскинула руки, глядя, как в светло-бирюзовом небе медленно проплывают золотисто-розовые облака, обласканные светом закатного солнца. Где-то рядом, в кустах, запела иволга. В лесу гулко закуковала кукушка.
Сауле улыбнулась. Раньше, после гибели рода, она долго не знала, ради кого и ради чего жить. Теперь вот – ведала. Ради справедливости! Несправедливо, когда кованые башмаки захватчиков топтали родную землю, убивали и мучили людей, навязывая чуждую им веру. Несправедливо, когда одни люди владели другими. Несправедливо, когда зло утверждалось за счет добра, и носители зла благоденствовали. Несправедливо… Да много было в жизни несправедливого, девушке иногда казалось, что она вся такая, несправедливая – жизнь. Нужно было что-то с этим делать. Ради погибших страшной смертью родичей. Ради матери, ради отца, ради сестер и братьев. Ради всех, обиженных несправедливостью, людей.
– Сауле!
Солнышко вздрогнула и улыбнулась. Быстроногий Кестус вернулся быстро. Славный парнишка…
– Ну? Что ты узнал?
– Пленников никто не охраняет! – усевшись рядом, в траву, одним махом выпалил подросток.
Сауле удивилась:
– Как это – никто?
– Ну, то есть специально никто за ними не присматривает, – пояснил Карл-Кестус. – У жертвенников и так народу полно, да. Жрецы, воины. Все таскают хворост, солому, дрова. Вкапывают жертвенные столбы. Работы хватает.
– А рыцари?
– А рыцари совсем рядом, в орешнике. Связанные. С ними четверо – жгут костер и что-то варят.
– Ну вот! А ты говоришь, не присматривают.
– Они просто кошевары, Сауле! Оружия нет, одни ножи да топоры. Но, если что, на помощь позовут, конечно.
Девушка усмехнулась:
– Топоры с ножами, по-твоему, не оружие? В умелых-то руках… Ладно. Вот как сделаем… Слушай!

* * *

Довмонт подошел к жрецам в сопровождении верного Гинтарса. Парнишка хоть и побаивался всех криве-жрецов, нынче выглядел чрезвычайно довольным. Еще бы! Нынче он отличился в великой битве! Особых подвигов, конечно, не совершил, но и труса не праздновал, за что и был поощрен. Сам кунигас разрешил ему выбрать себе кольчугу и шлем. Из того, что осталось.
– Там куча всякого добра, – князь указал рукой в сторону орешника. – Увидишь. Там кашеварят, заодно и за добром присматривают. Скажешь, что от меня – они знают.
Гинтарс хлопнул ресницами:
– О, мой господин! Я так благодарен, так…
– Ну, хватит любезничать. Иди, да побыстрее там. И помни – только шлем и кольчуга. Впрочем, мечей и кинжалов ты там уже не найдешь.
Напутствовав слугу, кунигас подошел к жрецам. Те аккуратно вкапывали в землю бревна, что-то приколачивали, привязывали, иногда при этом ругаясь, словно бы и не жрецы, а самые обычные люди. За ходом работ внимательно следил Видимонд, криве кривейте. Желтый балахон жреца был заметен издали.
– Криве Видимонт, хочу спросить тебя кое о чем, – подойдя, негромко произнес Даумантас.
Жрец тут же повернулся:
– Спрашивай, князь! На то мы и жрецы, чтобы давать ответы. Вернее, через нас отвечают сами боги.
– Боюсь, дело мое слишком запутанное и непростое, – понизив голос, посетовал князь. – Если бы ты, криве, соблаговолил побеседовать со мной после жертвоприношения. В шатре или у реки. Где тебе будет угодно.
– Что ж, так и сделаем, князь. Не сегодня, так завтра.
Кивнув, Видимонд простился с князем до вечера и поспешно зашагал к дальнему краю опушки. Судя по рассерженным крикам и гомону, там явно что-то не ладилось.
Довмонт же в задумчивости отправился в свой шатер. Он уже дошел до середины луга, как вдруг услыхал позади крик.
– Кунигас! Княже! Там… Там…
Нальшанского господина, истошно крича, догонял верный слуга Гинтарс.
– Там это…
Князь улыбнулся:
– Что, все оружие уже разобрали? Ничего не досталось тебе?
– Нет, нет, мой господин. Дело не в этом. Просто люди пропали. Все.
Юноша замолчал и виновато хлопнул ресницами, будто это именно его злой волею все и пропали.
– Я чую – каша подгорела, ага. Вода-то в котле выкипела, вся!
– Так, погоди, – помотал головой Довмонт. – Кто пропал? Почему пропал? При чем тут каша?
– Так я и говорю! – подросток округлил глаза. – Нет никого у костра. А там, между прочим, добро – целая куча! И еще эти, пленные. Невдалеке, у орешника.
– Так ты себе выбрал что-нибудь? – поинтересовался князь.
– Выбрал. Там пока и оставил. Что-то нехорошее произошло, я чувствую! Каша подгорела, никого нету. А жрецы далеко, на том краю. Да и все…
Гинтарс махнул рукою, указывая, где именно «все». Получалось – да, неблизко.
– Эдак и пленников всех уведут! А ну, пойдем.
– Я кликну воинов! – юноша с готовностью бросился в сторону лагеря.
– Стой! – приказал князь. – Сами сперва поглядим. Что там за каша.

И в самом деле, когда нальшанский кунигас со слугою подошли к костру, пламя уже почти не виднелось, одни лишь угли краснели. И просо в котле пригорело – чувствовалось за десятки шагов. Если б ветер дул в сторону опушки, то многие бы почуяли, а так…
Довмонт вдруг прислушался. Показалось… Да нет, не показалось! Рядом, в кустах, кто-то стонал. Князь вытащил меч и сделал несколько напряженных шагов, чувствуя за собой любопытное сопение слуги.
– Вон он, в можжевельнике! – выглянув из-за княжеского плеча Гинтарс. – Кажется, связанный.
Ясное дело, связанный. Еще и оглушенный. Дубинкой… нет, вот этой вот, брошенной рядом, палкой.
Бедолагу быстро развязали, привели к костру. Вернее, он сам пришел, хоть и пошатываясь.
– Говори, – кратко приказал князь.
Кашевар кивнул – понял. Молодой, низкорослый, с круглой, посаженной на широкие квадратные плечи, головою, он выглядел типичной деревенщиной, жителем непроходимых лесов. Однако дураком вовсе не был, рассказал все толково и быстро.
– Сидели мы, кашу варили. Ну, на всех. Я за хворостом отошел, вернулся, у костра какой-то парень.
– Что за парень?
– Да обычный такой. Лет, может, тринадцати или чуть помоложе. Лицо узкое, вот, как у него, – кашевар – звали его Кашга – указал на Гинтарса. – Вообще, похож. Голова лохматая… Глаза? Да не присматривался я к его глазам, больно надо! А одет обычно, как все. Штаны, рубаха и кожаная такая телогреечка.
Парень вдруг улыбнулся и, глотнув из лежавшей рядом, у костра, баклажки, продолжил:
– Так вот этот парень болтал больно много, смеялся. О бабах речь зашла. Вот он и брякнул, мол, в Утиной заводи такие девки купаются – ой-ой-ой! Прямо сейчас, мол, там.
– Наши и загорелись – сбегать, посмотреть. Утиная-то заводь через лес – рядом. Жребий бросили – кому-то ведь и кашу варить надо. Я невезучий, – кашевар скривился. – Выпало мне – с кашей. Склонился я над костром – хворосту подбросить… А что-то по башке… Бах!
– Палкой ударили?
– Швырнули! Я же лесной житель, близко бы никого со спины не подпустил. Услыхал бы. Учуял. Метко бросают, твари!
– А товарищи твои, стало быть, еще не подошли?
– Сами видите… О! – парень прислушался и резко повернул голову к лесу. – Слышите, голоса? Верно, возвращаются. Баб им не хватало, ага.

Вернувшиеся выглядели не то чтобы разочарованными, но… как-то не вполне довольными, что ли. Девки в Утиной заводи были. Вернее – одна, зато красивая – не оторвать глаз. Купалась, потом на отмели мыться начала, все свои прелести показывая бесстыдно. Кашевары уж поближе подобраться решили – мало ли кому повезет? Да только вот девка взяла да нырнула. Уплыла на тот берег – ищи, догоняй, ага.
– А парнишка тот молодой куда делся? – уточнил князь.
– Дак это… – один из кашеваров почесал заросшую голову. – По пути сгинул куда-то. Довел до заводи, потом – ап, и нет его. Да мы и не искали.
– Понятно, другим делом заняты были. Куда интереснее!
– Дак, а что такого-то? Ничего же не пропало! И пленники, вон, на месте. Разве что каша пригорела, ага.
– Ого! – передразнил кунигас. – Насчет добра и пленных – это мы сейчас глянем.

Добро оказалось на месте. Рваные кольчуги, шлемы, обломки копий… С попавших в плен рыцарей сразу сняли доспехи – большая ценность, чего разбрасываться? Не считая поддоспешников-гамбизонов, пленникам оставили лишь плащи и накидки на доспехи. Белые, с черными тевтонскими крестами, среди которых попадались и вышитые красным мечи со звездами – знак ордена меченосцев, остатки коего слились с тевтонским не так давно, после поражения крестоносцев под Шауляем.
– Сколько рыцарей должно предстать пред богами? – подойдя к пленникам, спросил князь.
– Пятнадцать, – кто-то из кашеваров едва скрыл ухмылку. Ишь ты, кунигас – не доверяет!
– Пятнадцать, – Довмонт спокойно покивал. – А сколько здесь?
– Так все же целы!
– Пересчитайте…
Пересчитали. Пленников оказалось четырнадцать. Один сбежал – по всему, именно так и выходило.
Вот тут кошевары забеспокоились, и не только они – кто-то из горе-сторожей побежал к жрецам.
– Вот здесь он лежал, – волнуясь, показывал круглоголовой Кашга. – Вот под этой вербой. Раненый… вон, и кровь. Связан надежно. Незнамо, как и развязался. Не сам, клянусь!
– Понятно, что не сам, – князь присмотрелся к смятой траве. – И ушел не сам – тащили.
Оглянувшись, нальшанский правитель пристально взглянул на еще одного кашевара, из тех, кто только что вернулся с Утиной заводи:
– Так что за девка-то вас отвлекала? Какая из себя? Может, приметы какие были? – Довмонт усмехнулся. – Ну, там, кривая на левый глаз или хромая.
– Не кривая и не хромая, – затряс головой горе-сторож. – Стройная, тощая даже. И на русалку похожа. Да, волосы такие… как болотная руда.
– Рыжие, что ли? – князь сразу насторожился.
– Не огненно-рыжие, а такие, темные… ржавые. Ну, говорю же, князь – как руда.
Кунигас пригладил волосы:
– С чего ты ее русалкой обозвал? Она что, с хвостом, что ли?
– Не с хвостом, но… Кожа на спине такая, как чешуя…
– Чешуя?! А, может, шрамы?
– О! Точно, князь. Шрамы! По всей спине. Видать, стегали когда-то девку.

Довмонт и Гинтарс обнаружили Солнышко на берегу реки, на деревянных мостках – пристани, возле которой покачивались четыре утлые лодки. Было место и для пятой, на колышке ветер развевал обрезанные веревки. Девчонка сидела не одна, в компании какого-то малолетки. Видать, того самого, про которого рассказывали кашевары. Услыхав шаги, девчонка – а следом и парень – настороженно обернулись.
– Здравствуй, Сауле, – улыбнулся князь. – Ну, и куда вы дели рыцаря? Отправили вниз по реке на лодке? Да, верно, так и было. Спрошу еще лишь одно – зачем?
– Он защитил меня, – девушка с вызовом зыркнула глазами, большими и блестяще-серыми, как речной жемчуг. – Защитил от своих же. Я просто вернула долг. Поступила по справедливости. Ты можешь за это отдать меня жрецам.
– А меня никому отдавать не надо! – вскочив на ноги, всклокоченный мальчишка живо пустился бежать, только пятки засверкали. Далеко, однако, не убежал – был пойман отрядом воинов во главе с самим Тройнатом.
– Это кто еще? – удивился жемайтский князь. Велев связать мальчишку, перевел взгляд на кунигаса и Солнышко, заулыбался. – Я так и знал, что догоню тебя, Даумантас. Сауле тоже тебе помогает ловить беглеца?
– На пару слов, брат. Вон, хоть к той рябине.
– Это верба.
– Ну, значит, к вербе…
Заинтригованный Тройнат спешился, подошел.
– Не все ли равно жрецам, сколько рыцарей принести в жертву? – тихо спросил кунигас. – Пятнадцать или четырнадцать? По-моему, одним меньше, одним больше.
– Это Солнышко помогла бежать немцу? – сразу же догадался властелин Жмуди.
Довмонт кивнул:
– Она. Сказала, что вернула долг. Эта девчонка ведь нам нужна?
– Нужна, – покивав, великий князь растянул тонкие губы в улыбке. – Что же до беглеца… Жрецам будет все равно. И богам… Пошли к деве.
Оба подошли к мосткам – Сауле все так и сидела, опустив голову и неотрывно глядя в воду. Равнодушная ко всему.
– Эй, Солнышко! Хочу поручить тебе очень непростое и опасное дело. Если страшно, ты можешь отказаться. Я пойму.
– Что за дело? – девчонка дернулась, обернулась. В серых глазищах ее вспыхнула радость.
– Ты ведь заешь многих куршских жрецов? Они ведь еще прячутся по лесам, так?
Сауле усмехнулась:
– Знаю. И они знают меня.
– Так вот, милая. Надо бы, чтобы курши восстали! Громили бы орденские обозы, жгли усадьбы и замки. И уже очень скоро. Ты поняла?

* * *

В полночь взметнулись к небу костры. Четырнадцать рыцарей закричали, корчась от невыносимой боли. Если хорошенько нагреть, человеческий жир вспыхивает быстро, и столь же быстро горит. Лошадей пожалели, не жгли живьем. По знаку криве младшие жрецы проворно перерезали животным горла. Кони повисли на постромках, привязанные к вкопанным в землю бревнам. Запахло жареным мясом, бушующее ярко-желтое пламя, жадно пожирая человеческую и конскую плоть, поднялось высоко-высоко в черное ночное небо. К отцу-месяцу и его дочкам – звездам: Аустре, Аушрине, Вакарине…

Глава 4
Литва

Он жил здесь уже год! В тринадцатом веке! Человек из двадцать первого. Сам, сам себе злой Буратино, ведь если бы не начал ездить, интересоваться, искать, то и не оказался бы в теле первобытного кунигаса из Нальшаная-Нальшан. Не оказался бы. Но ведь нужно было спасти сестру! Хотя бы – младшую… Хотя бы попытаться… Игорь и пытался, но вот… Потерял Ольгу, любимую… и встретил здесь новую любовь, собственную жену – Бируте. Копия Оленьки. Точь-в-точь. Даже привычки одинаковы.
Игорь все же не расслаблялся, беседовал со жрецами, с колдуньями. Ведь если можно сюда, то, наверное, получится и обратно? Только бы знать – как? Пока непонятно было, но молодой человек не опускал руки, искал.
Еще Игорь много размышлял о себе. Кто он вообще такой – заблудившийся во времени странник или юный литовский князь? Аспирант Игорь Ранчис или Даумантас, кунигас Нальшан и Утены? Скорее, больше, все-таки – аспирант. Да, он знал и умел все, что знал и умел Даумантас, но думал и старался поступать по-своему, насколько было возможно, иногда полностью теряя контроль, словно бы проваливаясь в небытие. Шизофрения – кажется, так это называется в психиатрии. Или какое-то пограничное состояние, девиация…
Что бы это ни было, но оно не кончалось! Правда, господину Ранчису все больше и больше нравилось считать себя князем! Вполне искренне. Тем более – Оленька… то есть Бируте. Правда, юная княгиня почему-то еще не беременела и очень сильно об этом переживала, приносила жертвы богам. Да могла ли она вообще понести от Странника? Бог весть, вернее – боги.
Игорь заметил – если на дворе какой-то языческий праздник, прославление богов, богатые жертвы, то он почти что и не Игорь, а в большей степени – Даумантас. То же самое, если битва, охота – там, где азарт. В такие моменты Странник до такой степени не принадлежал себе, что словно бы проваливался в какой-то жуткий туман. Правда, все воспринимал, но сделать ничего не мог, полностью теряя волю. Это было страшно: первобытный литовский князь творил иногда такие мерзости…
Убить детей, чтоб не выросли мстители. Выжечь все поля, чтоб обречь врагов на голод. Принести в жертву Перкунасу саму красивую пленницу. С точки зрения язычника – обычное и вполне достойное дело. Игорь же… Даже и не знал, что делать? Каяться? Молиться богам? Или… богу? Иисусу Христу, стать христианином, как был? Да, крещен в детстве, даже крестик имелся, но… Невоцерквленный Игорь был человек вполне себе светский, все его православие ограничивалось лишь крашением на Пасху яиц, поездкой на кладбище в Троицу да редкими визитами в ближайший к дому храм. Опять же – на Троицу и – редко – на Пасху. Не Всенощную стоять – что вы! – просто зайти да поставить свечки. Даже молитв Игорь толком не знал, тем более не соблюдал посты и не смог бы прочесть наизусть Символ веры. Впрочем, этим он ничем не отличался от большинства россиян, почему-то считающих себя православными. На основании чего, собственно? Яички на Пасху красим? А ну-ка – Великий пост? Даже Символ веры – слабо.
Православие… А что, если и впрямь, поменять веру? Литовскому-то кунигасу? Хм. Не поймут! Точно, не поймут, да еще и объявят предателем. Однако Миндовга ведь… Хотя нет, объявили – и многие. Однако и сам великий литовский князь совсем недавно отрекся от католической веры и вновь перешел в язычество, провозгласив очередной поход против ордена. Да, собственно, война эта никогда и не прекращалась. Крестоносцы жаждали новых земель, и главной их целью была Жемайтия. Тем более король Миндовг уже ее вроде бы как подарил великому магистру. Однако после битве при Дурбе это уже нельзя было бы утверждать столь однозначно. Сами жемайты справедливо полагали себя свободными и независимыми. Так же считал и их князь Тройнат. Так же думал и Миндовг.
Довмонт хорошо знал, что именно Миндовг думал. Да, да – знал! Великий князь и король литовский уже этой зимой навестил «любимого своего племянника». Они долго беседовали – о тевтонцах, о поляках, о полоцком князе Товтивиле (который непонятно, друг или враг). Зашел разговор и о Тройнате. Высокий гость непринужденно намекнул, что жмудскому властителю доверять не следует. То есть об этом он сказал почти прямо, а намекнул на то, что кунигас Наримонт еще не забыл об Утене и мечтает вернуться.
Со стороны короля это была завуалированная угроза. Мол, живи и помни! Ежели что не так, ежели вдруг задумаешь поддержать Тройната в какой-нибудь нехорошей авантюре, то вот тебе, пожалуйста – Наримонт! Он Утену не забыл, и в Утене его не забыли.
Ох, князья, князья… пауки в банке! Что в Литве, что на Руси, что в орденских землях. Везде одинаковы! Немцы, кстати, тоже друг с другом частенько воевали. Архиепископы Рижский и Дерптский тевтонского магистра не переносили на дух! Архиепископы – это лишь одно название. На самом деле – князья. Верховные правители своих городов и прилегающих к ним земель. Еще были даны, построившие в землях северных эстов свою крепость – Далин – Таллин. У данов тоже с тевтонцами по-разному складывалось. Когда и союзничали, когда и грызлись.
Кстати, Миндовг Игорю о-очень не понравился. Весь из себя осанистый, брюхатый, с косматой бородищей во всю грудь и тяжелым взглядом, литовский король вел себя откровенно хамовато, показывая, кто он, а кто какой-то там утенский князишка. По-хозяйски себя вел, не говорил – указывал, и Даумантас должен был почтительно все слушать. Потом дань забрал – за покровительство, как с вассальных земель.
Однако вовсе не это сильно покоробило Игоря, а совсем-совсем другое. Миндовг на Бируте, что называется, положил глаз. Называл «красотулей», откровенно пялился, даже как-то, якобы невзначай, ущипнул за бок. Подмигнул, ухмыльнулся похотливо, да что-то на ухо зашептал. От королевских слов юная княгинюшка вспыхнула, покраснела до корней волос, а потом, ночью, мужа все рассказала.
«У меня ты бы лучше жила, – так сказал Миндовг, а еще сказал: – Женой моей будешь – захоти только». Вот ведь гад! Это при живом-то муже. Еще и посмеивался, и, уезжая, велел Довмонту, ежели вдруг кто из князей к нему в гости заглянет, так докладывать обо всех разговорах. В стукачи вербовал! Неприятное чувство осталось у кунигаса после визита великого князя. Липкое какое-то, мерзкое. Словно бы в помои с головой окунули.

– В замке все спокойно, князь, – подойдя к Даумантасу, доложил верный Любарт. Он только что вернулся из разведки. Посланные нальшанским правителем воины в течение двух суток, схоронившись в лесу, вели пристальное наблюдение за подступами к орденскому замку, недавно выстроенному на самой границе ливонских и жемайтских земель.
Да, Довмонт со своей верной дружиною опять «теребил» немцев, это было его обязательство перед Миндовгом… и перед Тройнатом, кстати, тоже. В отношениях к ордену и Миндовг, и Тройнат были едины.
– Хорошо, что спокойно, – тряхнув головой, князь прогнал терзавшие его мысли. – Сколько там воинов, удалось выяснить?
– Девять рыцарей. В их числе – каштелян и комтур. И около трех десятков кнехтов – всякий сброд, – сняв шапку, Любарт пригладил растрепанные волосы цвета воронова крыла и продолжил: – Это мы знаем со слов местного крестьянина. Он частенько возит в замок оброк.
– Крестьянина?! – вздрогнул Довмонт. – Он же разболтает о вас всем!
Воин хмуро усмехнулся:
– Не разболтает. Не сможет. Мертвые – не говорят.
– Его будут искать… Надеюсь, вы надежно спрятали тело? – это говорил не Игорь – Довмонт. Князь сидел на старом пне, возле устроенного специально для него шалаша, на небольшой полянке близ невероятной красоты озера – маленького, лесного.
– Бросили в трясину. Лошадь с телегой забрали себе.
– Хорошо, – снова кивнул кунигас. – И где же самые зажиточные усадьбы?
Любарт хищно прищурился:
– Как и всегда – недалеко от замка. Мы возьмем там хорошую добычу, мой князь!
– Дело не в добыче, – хмурясь, напомнил Довмонт. – Впрочем, и она не помешает. Ты сказал – недалеко от замка. Насколько недалеко?
– Усадьбы переселенцев – таких две – совсем рядом. Их видно с башен. Еще есть четыре деревни ливов. Тоже не бедные. И меньше риска.
– Немцы! Только немцы! – князь поднялся на ноги. – Говоришь, две усадьбы?
– Да, мой вождь! Две. По разным сторонам от замка.
– По разным сторонам? Это плохо. Но в то же время и хорошо.

Ранним утром литовцы уже окружали усадьбы, подобравшись к ним еще до рассвета, едва только начинало брезжить. Молодой кунигас разделил дружину на три отряда. Два – по дюжине воинов в каждом – отправились к усадьбам, каждый со своей стороны. Еще один – полдюжины – князь оставил в засаде, прикрывать. Им командовал Альгирдас. Что касаемо усадеб, то один отряд возглавил сам князь, второй же поручил Любарту, выбрав самых ловких воинов и самых быстрых коней. Любарт и отправился к дальней усадьбе, остальным воинам лишь оставалось ждать.

Тяжелые трофейные панцири и пластинчатые доспехи в набег не брали. Как и глухие шлемы, и длинные копья. Лишь короткие рогатины, метательные сулицы, легкие кольчуги, доходившие лишь до середины бедер. Открытые шлемы, круглые и конические. Князь тоже выбрал такой – с золоченым полузабралом и кольчужной сеткою-бармицей. Литовские воины вовсе не собирались устраивать турнир.
В те времена еще не было лат, покрывавших все тело рыцаря сплошным закаленным железом. Были все те же кольчуги, только длинные, или доспехи из нашитых на матерчатую основу железных пластинок. Кольчуги нередко усилялись стальными пластинами и нагрудниками, плюс сверху накидка или распашной плащ. Такой доспех не очень-то пробьешь стрелой, пущенной из легкого лука. Да и сулица вряд ли его возьмет. Как и шлем в виде ведра или кадки! Сплошной, без забрала, лишь с прорезями для глаз, такой надевался поверх кольчужного капюшона лишь перед самой битвой, иначе рыцарю нечем было бы дышать.
– Используйте шестоперы, дубинки, секиры, – напомнил воинам князь. – Главное, стянуть или выбить рыцаря из седла.
Литовцы скрывались в густых зарослях рябины и вербы, дальше уже начиналось засеянное овсом поле. На краю поля махала крыльями мельница, за ней располагались сараи для молотьбы и хранения зерна – овины, пилевни, рига. Дальше уже виднелся добротный хозяйский дом. Фахтверковой постройки, тщательно выбеленный, в два этажа, словно перенесенный из самой что ни на есть Германии. Откуда-нибудь из Баварского королевства или из Бранденбурга. Там же виднелись и сад с огородом, и убогие хижины арендаторов-ливов. Усадьбу окружала невысокая ограда из аккуратно сложенных камней. Не от врагов, и даже не от хищников, скорее, для скота, чтоб случайно не потравил посевы. Да и зачем строить крепость, когда она уже есть? Совсем рядом, в паре перестрелов от усадьбы угрюмо маячил замок.
Сложенная из кирпичей и камней, схваченных светло-серым раствором, крепость имела внушительный и вполне неприступный вид, возвышаясь над всей округой. Все, как полагается – холм, ров, подъемный мостик, два флага на главной башне. Один – с изображением черного креста на белом фоне – тевтонский, второй – на белом поле два красных меча со звездой – старинный герб меченосцев, ныне – отделения Тевтонского ордена в Ливонии.

Утренняя заря уже залила полнеба, запели утренние птицы, а за холмами, за дальним лесом, показался сверкающий краешек солнца. В замке звякнул колокол. Пару раз, безо всякой тревожности, созывая братьев к молитве. На дворе усадьбы показались люди. Нечесаные оборванцы – арендаторы или крепостные – собрались у барского дома и терпеливо ожидали хозяина. Тот не заставил себя ждать, появился на широком крыльце – пузатый, с бритым лицом и недобрым взором. Сразу начал на кого-то орать, потом махнул рукой дюжим парням-слугам. Те выхватили из толпы слуг какого-то парнишку, сорвали куртку с рубахой, бросили на козлы да принялись старательно охаживать плетьми. Бедолага задергался, закричал…
Били недолго. Закончив экзекуцию, слуги прогнали парня пинками и тут же разложили на козлах следующего. Тоже такого же доходягу. Снова взметнулись плети… Опять пинки. Следующий!
Палачи работали, как на конвейере, что не вызывало никакого видимого протеста. Привыкли! Похоже, у бауэра так было заведено – наказывать по утрам за вчерашние грешки. Стимулировать быдло к работе. Потому и били не в полную силу – чтоб людишки не валялись, не бездельничали, чтоб могли работать. Толстяк-хозяин вел свое дело расчетливо.
Покончив с экзекуцией, все дружно принялись кланяться и молиться, крестясь на маячивший не так уж и далеко замок. Даже цепные псы, взметнувшиеся было с лаем, на время притихли.
– Собаки, – откидывая упавшую на глаза челку, прошептал Гинтарс. – Как бы нас не…
– Не почуют, – Довмонт ухмыльнулся и поправил на голове подшлемник. – Ветер от нас. Следите за дымом!
– Кунигас? – встрепенувшись, Гинтарс показал взглядом на росшую невдалеке липу, высокую, с золотистой густой кроною и толстыми раскидистыми ветвями.
– Лезь! – разрешил князь. – Но помни. Если сорвешься – падай без звука.
Кто-то хмыкнул – воины оценили шутку. Парнишка тоже улыбнулся и, поднявшись, исчез за кустами.
Через пару минут где-то наверху закричала сойка.
– Приготовились! – приказал Довмонт.
Спрыгнув с липы, Гинтарс подскочил с докладом:
– Там черный дым. За замком! Я видел.
– Очень хорошо! – князь потер руки. – Еще немного выждем – и выступаем.
Кто-то из молодежи не понял:
– А чего ждать, вождь? Сразу налетим и…
– Пусть немцы отправят отряд на помощь горящей усадьбе, – терпеливо пояснил Довмонт. – Кнехтов, а то – и рыцарей.
– А они отправят?
– Отправят! Должны же они земли свои защищать?
Снова все затихли и принялись ждать. Юный Гинтарс в нетерпении жевал соломинку. Кто-то кусал губы, кто-то сопел. Азарт близящейся схватки уже выбрасывал адреналин в кровь, так, что терпеть уже почти не осталось сил, и, если б не строгий приказ кунигаса… Скорей бы! Скорей.
Между тем на усадьбе закончили молиться. Крестьяне разбредались по работам. Кто-то, закинув на плечи грабли и косы, направился к лугу, кто-то ошалело забегал по двору. Из конюшни вывели лошадей, запрягали в телеги.
– Сейчас они разбредутся и…
– Вперед! – надевая шлем, негромко вымолвил князь.
– Вперед, – пронеслось по «цепочке».
Звякнули кольчуги. Взметнулись воины в седла. Всхрапнули кони.
Вперед!
Утреннее солнце отражалось в сверкающих шлемах, плясало золотистыми отблесками на щитах. Ветер развевал зеленые плащи литовцев, холодил покрасневшие от нервного напряжения щеки. Небольшой отряд нальшанского князя, рассыпавшись цепью, мчался прямо по засеянному полю. Это ведь было чужое поле. Более того – вражеское! Чего и жалеть? Да что там поле – и людишек не жалко. Враги ведь. Враги! Не только рыцари, но и те, кто им служит.
Вперед, и никаких сомнений. Вперед!

Первыми под мечи литовцев попались воинские слуги бауэра. Те самые дюжие молодцы, только уже не с плетьми, а с рогатинами. Без мечей, меч – оружие дорогое, рыцарское. Зато – широкие ножи, палицы, вернее – окованные железом дубинки. Одна такая полетела прямо в князя, но тот вовремя прикрылся щитом. Щиты в набег взяли «татарские», круглые – не такие тяжелые, как треугольные, вытянутые в длину, те, что обычно использовали как в Литве, так и в орлене, и много еще где.
Бухнула по умбону дубинка. Увесистая, едва руку не отбила! На всем скаку Довмонт раскрутил от плеча шестопер, метнул, угодив вражине в голову, прикрытую слабеньким шлемом – круглой, с широкими полями, каской, какие носили кнехты. Сорванный мощным ударом шлем покатился по жнивью, весело сверкая на солнышке. Парняга пошатнулся в седле, и скакавший рядом с князем Гинтарс швырнул в него сулицу. Зря! Не вырос еще, сил-то маловато. Хотя – попал, угодил врагу в грудь, прикрытую кожаным панцирем. Конечно, не пробил, но заставил противника пошатнуться, и подскочивший Довмонт тут же взял парнягу на меч. Удар наискось, по шее, так, что отделившаяся от тела голова скатилась с плеч, словно кочан капусты! Покатилась, подпрыгивая и очумело вращая глазами. Наверное, ругалась – еще ведь какие-то мгновения жила. Обезглавленное тело врага, фонтанируя кровью, выгнулось в стременах, обезумевший конь понес его к лесу.
– Бей! Бей! – радостно кричали литовцы. – Слава Перкунасу!

Никакой схватки, по сути, не было. Так, избиение. С воинскими слугами бауэра справились быстро. Кого догнали – перебили, кто успел – разбежался. На усадьбе затрубил рог, это было не то чтобы поздно, но бесполезно. Из замка уже выслали воинов на помощь той, дальней, усадьбе, где хозяйничал Любарт. Коему было строго-настрого указано налететь саранчой, все пожечь и тотчас, не дожидаясь крестоносцев, скрыться. Любарт дураком не был, а значит – исполнил все в точности. Правда, в замке могли отправить резервные силы. Как раз на этот случай и сидел в засаде белокурый Альгирдас-Ольгерд.
Все разграбить, пожечь, потравить посевы – и немедленно скрыться. Такая вот была нынче тактика. Чтоб горела под ногами тевтонцев захваченная ими земля! Терзать усадьбы, не вступая в открытое столкновение с гарнизонами многочисленных орденских замков. Чтоб немцам стало не до Жемайтии, не до Литвы. Чтоб ходили да оглядывались, с опаскою.
Из барского дома раздался истошный женский визг. Воины князя за косы вытащили на крыльцо полуголую девку. Совсем еще юная, светленькая, та верещала, вырывалась и пыталась хоть кого-нибудь ударить.
– Не увлекайтесь, – с усмешкой предупредил князь. – Что с хозяином?
– Насажен на копье! – кто-то из воинов засмеялся. – С хозяйкой и дочками… Их пока не убили. Да и эту… Мы уступим ее тебе, мой кунигас! Смотри, какая красотка!
Девчонка и впрямь выглядела вполне симпатично. Светлоокая блондиночка с тонкой талией и упругой грудью. Личико приятное, но испуганное, точнее – искаженное смесью ярости и страха, но, в общем и целом – вполне даже ничего. Таких девок только на хлеб намазывать да кушать с хрустом и смаком! Впрочем, можно и без хлеба.
Язычник нынче взял верх! Довмонт ухмыльнулся:
– А что ж?
Спрыгнув с коня, князь взял девчонку за подбородок:
– Коль хочешь жить, так будешь ласковой, дура!
Насчет «жить» он, конечно же, пошутил. Богам ведь тоже нужно что-то дать. За успех в набеге! Такую красотку – в самый раз. Диевасу и Перкунасу. Хотя нет – на двоих богов одной мало…
Кто-то вдруг бросился на кунигаса, едва не сшиб с ног! Довмонт краем глаза увидел опасность, уклонился, выхватил меч…
Литовцы тотчас же схватили какого-то растрепанного молодого парня в рубище, вырвали из рук оглоблю.
– Ты кто таков? – недобро прищурился князь.
– Простой слуга, раб, – парень зло сверкнул очами.
– Раб, говоришь? Так почему защищаешь хозяев? Мало они тебя пороли?
Державшие парня воины при этих словах рассмеялись.
– Я думаю, ты ненавидишь хозяев, так?
– Да, ненавижу. Всех убил бы. Кроме нее.
Плененный раб дернулся. Юное лицо его пылало злобой, падала на глаза белобрысая челка. Этот всклокоченный парнишка вдруг показался знакомым… не Даумантасу, нет – Игорю! Где же он его видел? Где?
Каунас! Точно в Каунасе. Маленькая, выходящая к Неману улочка, дом с палисадником, молоко. Белобрысый мальчишка в зеленых шортах. Арунас. Да, так его и звали – Арунас. Он еще про тетку узнать помог… или не помог… но все равно – славный парнишка.
– Как твое имя, лив?
– Айринас. И я не лив, а жемайтис.
– Жмудин, значит? – князь перешел с ломаного немецкого на литовский.
– Пусть так – жмудин. Не убивайте ее, молю всеми богами! – неожиданно взмолился парнишка. – Что хотите для вас сделаю… Хотите – в замок тайными тропами проведу?
Довмонт искоса посмотрел на девчонку, уже растерявшую весь свой пыл. Скривилась, бедолажка, вот-вот заплачет.
– Будешь нам должен, – буркнул Даума… нет – Игорь, все-таки – Игорь. – Отпустите ее.
– Но, князь…
– Эй, как там тебя? Айринас… забирай, раз уж так просишь. А вы что стоите? – князь оглянулся на воинов. – Сожгите здесь всё.

Через полчаса вся нальшанская дружина гнала коней по лесной дороге. Торопились, немцы вполне могли опомниться, броситься в погоню, догнать. И тогда – бой и смерть. Без вариантов. Конечно, язычники-литовцы не очень-то ценили жизнь, но вот сейчас задачи умереть не стояло. Ежели все дружины перебьют, кто тогда будет нападать на орденские земли?
Позади поднимались в небо черные дымовые столбы. Горела усадьба, горели поля. В бауэрском доме поджаривались живьем хозяева. Те, кого не убили сразу. Кого подарили богам. Правда, их могла освободить девчонка. Та, которую пощадил князь… и тем проявил непростительную для язычника слабость. Воины не поняли. Значит, надо было пояснить.
– Мы сюда еще вернемся, – глянув на Любарта, промолвил князь.
Сказал не громко, но и не тихо. Так, чтоб слышали многие.
– В замке у нас теперь будет свой человек. Преданный и ненавидящий немцев.
Любарт тряхнул темными локонами:
– Тот парень, который… которому ты… Жемайтис?
– Он.
– Ты очень мудр, князь! – воин покачал головой. – Я б так не смог. Не справился бы с собою. А ты вот – смог. Наверное, потому ты и кунигас, Даумантас.

* * *

Бируте встречала князя на воротной башне Утены. Волнуясь, накручивала на палец локон. Высматривала супруга, накинув на плечи легкий белый плащ. В голубом приталенном платье, что так нравилось Даумантасу… вернее – Игорю. Рядом с нею блистала шлемами воротная стража, дозорные. Один из воинов – Зонис-охотник – считался очень зорким. Он здесь, на башне, всегда службу нес. Вот и сейчас всматривался вдаль, в бескрайние голубые леса, в сверкающий изгиб реки, в узкую ленту дороги.
Однако княжна увидела первой. Ее синие глазки тоже умели смотреть. Вот за лесом поднялась вдруг желтая пыль. Едва заметным облачком, едва различить. Но Бируте увидела, а уж потом заметил и Зонис. С чего бы это пыли самой подняться? Да, бывает и ветер в том виноват, но вот безветрие нынче. Значит…
– Едут, – убежденно промолвила княжна. – Едут.
С ближней заставы послушался звук рога. Трубили радостно, подавали сигнал – свои.
– Едут!
Распахнулись ворота. С башни уже видно было, как на повертке показались из-за леса всадники в зеленых плащах. Дружина.
Хлынула на дорогу толпа. Возликовала. Жены, дети, друзья. Все те, кто ждали. Ждали и надеялись увидеть живыми любимых и родных. Да, живыми – хорошо бы так. Однако если кто и погиб – что ж, на все воля богов. В бою не страшна погибель. Гораздо хуже попасть в плен.
Едут…
Дружина уже была совсем рядом. Впереди, на гнедом жеребце, ехал сам князь, кунигас Даумантас. Сверкала на солнце кольчуга, добрый меч покоился в алых ножнах, богато украшенных золотом. На круп коня ниспадал ярко-зеленый плащ. Шлем кунигас отдал слуге – Гинтарсу – так, с непокрытой головою и спешился. Возблагодарив богов, обнял подбежавшую жену, поцеловал в губы…
– Ах, как я по тебе скучал!
– Я тоже скучала, милый.

Особых трофеев нынче не привезли, некогда было грабить, да и тяжело потом оторваться от возможной погони. С награбленным-то добром! Так, кое-что. Что в переметные сумы поместилось. Немножко золота, немножко серебра. Посуда, браслеты, серьги. Еще четки из янтаря. Из них можно сделать бусы.
– Красивые! – приложив четки к груди, искренне восхитилась Бируте. – Спасибо, милый. Знаешь, я хочу тебе что-то сказать…
Она и впрячь хотела сообщить мужу что-то очень важное. Однако не успела, не смогла. Князь накрыл ее губы своими. Целуя, обнял, прижал к себе, чувствуя через тонкую ткань платья зовущее тепло кожи. Провел по спине жены ладонью, погладил…
– А ну-ка, повернись, милая…
Развязал нетерпеливо завязки, обнажил шею… лопатки… покрыл жаркими поцелуями нежные плечики, спинку, и вот уже поласкал грудь, чувствуя испепеляющий жар и томление. То же самое испытывала сейчас и княжна! Вбежав в опочивальню, она в нетерпении сбросила с себя платье… Тонкая льняная сорочка невесомо слетела на лавку.
– Милая моя…
Освобождаясь от одежды, кунигас, не отрываясь, смотрел на жену. Стройненькая, с пухлыми губками и упругой грудью. Утонченная синеглазая красавица с теплыми светло-русыми локонами и тонкой белой кожей. Истинное наслаждение – ласкать ее тело! Даже просто смотреть. Не отвести взгляд!
– Ну… что ты?
Томно вздохнув, Бируте улеглась на ложе. Князь погладил ее животик, бедра, поцеловал соски… И больше не смог уже сдерживаться, просто не осталось никаких сил. Навалился сверху, сжал, пылко целуя в губы и чувствуя дрожь… Миг наслаждения, блаженство… закатившиеся глаза, стоны… и синий, как омут, взор…

Вечером устроили пир. Сначала принесли жертвы богам, потом уселись за столы. Праздновали, поминали погибших – не все вернулись с живыми. Кто-то и привезли. Но то в радость – погибнуть в бою. Что же касаемо вдов и детишек – так им пропасть не дадут. Вдов обязательно возьмет замуж кто-то из родичей, пригреет, воспитает детей.
– Милый… я пораньше пойду лягу, ага? Что-то устала.
– Я тебя провожу… Постой…
Они вошли в горницу – захмелевший князь и его супруга. И впрямь – устала. Как-то бледновато выглядела.
– Ты не заболела ли, милая? И… что мне сказать-то хотела?
– Сказать? Ах да… Я ребенка жду, – светясь женским счастьем, тихо вымолвила Бируте.
Князь ахнул:
– Откуда знаешь? Что? Ах, ты же моя милая! Нет, в самом деле – ждешь?
Подхватив жену на руки, Довмонт закружил ее по горнице, нежно целуя в губы.
– Ах ты, милая моя… милая…
– Пусти! Закружишь.
– Да-да, милая… да-да…

Беременность юной княгини – это было важное известие, очень важное. Как для князя, так и для всего княжества. Еще б знать заранее, кого родит супруга? Мальчика или девочку? Как бы то ни было, а нужно был приносить богатые жертвы богам и богиням. Что князь и сделал, отдав жрецам всю свою часть добычи. Только лишь янтарное ожерелье (бывшие четки) оставил – очень уж оно Бируте нравилось.
– Бледненькая ты у меня, – все сетовал князь. – Надо бы позагорать немножко.
Честно сказать, Игорь не знал, можно ли беременным загорать, но, глядя на бледность супруги, решил – что немножечко солнца не помешает. Тем более Литва – не юг, не Турция, не Крым и не Сочи.
Дни стояли хорошие, солнечные, но не жаркие. Плыли по небу большие сахарно-белые облака, напоминавшие комические фигуры, на лугах рвалось всеми красками радуги бурноцветье цветов. Пурпурно-розовые – клевер и кипрей – иван-чай. Солнечно-желтые – одуванчики, купавницы, ромашки. Лютики еще. Синие, фиолетовые, голубые – колокольчики, васильки, фиалки. Еще рвалась к небу медвяная таволга, цеплялась за ноги пастушья сумка.
На такую вот полянку и привел кунигас жену. Расстелил покрывало:
– Раздевайся, ложись.
Княжна игриво улыбнулась:
– Мы с тобой…
– Да, будем. Но – и так полежим, погреемся на солнышке. Позагораем.
– Позагораем? – изумилась Бируте. – Зачем же? Черные, как мужики-крестьяне, станем. Неужто тебе это нравится?
Игорь-Довмонт промолчал. Вообще-то ему загорелые девушки нравились. Особенно когда без купальников загорали. Вот как сейчас – княжна… Оленька…
Бируте послушно разделась, даже застеснялась немножко, потупилась.
– Ложись, ложись, – князь ободряюще погладил ее по плечу. – Ложись, я тебе спинку поглажу.
– А и погладь, – девчонка растянулась на животе, подставив спинку и попку ласковому взорам солнца… и мужа.
– Ах ты, милая…
Сбросив одежду, Игорь уселся сверху. Погладил женушку по спине, по плечикам, поцеловал, обхватил ладонями талию. Прижался к спине юной княгинюшки грудью, чувствуя возбуждающее шелковистое тепло, обнял, лаская твердеющие соски… Бируте застонала, повернула голову…
– Не поворачивайся… Так и лежи… Чуть приподнимись только…

Верный Гинтарс искал своего господина везде. Прибыл гонец от великого князя Миндовга, недавно вновь обратившегося в древнюю веру отцов, наплевав на королевский титул. Подросток знал лишь, что князь и княжна отправились на прогулку, не взяв с собой слуг. Не хотели посторонних глаз? Ну, конечно же, не хотели! Деньки-то стояли добрые, почему б и не прогуляться в лесу?
Однако не было их ни на заливном лугу, ни на дороге, ни у полей, и у реки тоже не было. Отчаявшись, Гинтарс припомнил вдруг, что князь расспрашивал его о какой-нибудь красивой и укромной полянке с мягкой травой. Не туда ли подались? А ну-ка…
Привязав лошадь к старой березе, мальчишка нырнул в лес, в самую пущу. Побежал наперерез знакомой тропкой, и вскоре уже выскочил на полянку, полную трав и цветов и залитую солнцем. Выскочил и застыл. В десятке шагов от него поднималась из высокой травы голая девичья спина с рассыпавшими по плечам локонами. Поднималась… и опадала. Поднималась – и опадала, еще и изгибалась при этом. И слышались стоны?!
Гинтрас застыл и вдруг покраснел, чувствуя, как все естество его не выдерживает, охваченное невиданным доселе жаром, который невозможно было терпеть. Ну, никак невозможно!
А девушка все стонала, изгибалась… Девушка… Юная красавица-княжна! Как она… какая она все же… Ну, кто же такое выдержит, в самом-то деле – кто?
Парнишка закусил губу, поднял подол туники и, засопев, сунул руку в штаны…

Он закричал, только отбежав в лес. Словно бы искал своего князя, да вот никак не мог найти.
– Кунига-а-ас! Княже-е-е!

– Кто-то кричит! – напряглась Бируте. – Тебя ищет.
Крики приближались:
– Княже-е-е!
– Это Гинтарс, – поспешно одеваясь, княжна узнала слугу по голосу. – А ну-ка, милый, помоги застегнуть.
Довмонт откликнулся уже полностью одетый.
– Эй, кто там? Я здесь!
– Кунигас! – треща ветками, Гинтарс выбрался из кустов и, вздохнув, искоса взглянул на Бируте.
– Что орешь на весь лес? – нахмурился кунигас. – Дичь распугаешь!
Парнишка, поклонясь, приложил руку к сердцу:
– Явились королевские посланцы, мой вождь.
– От Миндовга? – удивленно переспросил Даумантас. – И что ему нужно?
– Не знаю, княже. Просто очень хотят тебя видеть. И княжну – тоже хотят.

В Новогрудке, столице объединяемой Миндовгом Литвы, умерла жена бывшего короля, а ныне великого князя, Юрате, в крещении – Марта. Великая княгиня была далеко не первой женой престарелого короля, и возрастом ненамного обгоняла Бируте, коей приходилась родной сестрой.
– Юрате! – узнав горестную весть, юная княжна бросилась мужу на грудь и зарыдала, бессильно вжав кулаки. – Юрате, милая… сестренка…
Бируте звала умершую королеву Литвы языческим именем, под каким знала в детстве.
– Как мне жалко… Юрате… Ой, у нее же остались дети! Бедные сироты…
Миндовг звал Бируте и Даумантаса к себе, в Кернаве. На похороны княжеская пара уже не успевала… но хоть почтить память умершей. Да юных племянников ободрить.
– Едем же, о супруг мой! Немедленно едем. Вели же седлать коней.

* * *

Столицу обустраивали. Расположенный на высоком холме прямо в середине города королевский замок представлял собой поистине неприступную крепость, которая все еще строилась, расширялась, росла и вширь и ввысь. Сейчас как раз надстраивали главную башню – гордость Миндовга.
Великий князь Литвы, вновь обретший свою древнюю веру, но потерявший королевский титул, встретил гостей в главном зале, увешанном трофейным оружием, шлемами и щитами.
Даумантаса он приветствовал холодным кивком, Бируте же удостоилась куда большего почтения. Ради нее великий князь даже соизволил встать с трона. Подошел, обнял, по-отечески поцеловал:
– Ах, милая. Юрате так хотела видеть тебя! Увы, не успела. Боги забрали ее к себе.
– Мы хотим навестить могилу сестры, князь.
– Навестите! Прямо сейчас и пойдем. А ну, давайте-ка…
Осанистый и пузатый, великий князь тряхнул косматой бородищей и окинул Довмонта тяжелым взглядом. С княжной же обращался ласково, пожалуй, даже слишком. Называл «красотулечкой» и «сердцем», что сильно не понравилось молодому нальшанскому кунигасу.
Вслед за хозяином гости спустились с высокого каменного крыльца. Слуги поспешно подвели лошадей.
– Юрате просила похоронить ее в склепе, – Миндовг, как и Бируте, предпочитал называть умершую жену ее языческим именем.
– Да, она так просила… – с помощью слуг престарелый и грузный князь едва умостился в седле. – Но я рассудил иначе! Высокий, покрытый дубравой холм – что может быть лучше? Там недалеко и святилище – есть, где славить богов. Вы ведь хотите принести жертву?
– Да-да, – закивала княгиня. – Конечно же хотим. Мы привезли с собой белых петухов и черного поросенка.
– Петухов? Поросенка? – Миндовг презрительно скривился и развел руками. – Ну, если вы считаете, что это достойно умершей, то… Я бы посоветовал вам купить молодую и красивую рабыню. Полоцкие торговые гости недавно привезли к нам светлооких псковских дев. Не так уж и дорого. Вот это была бы жертва!
– Помнится, княгиня была христианкой, – не выдержав, холодно усмехнулся Довмонт… Точнее – Игорь. Еще не хватало человеческие жертвы тут приносить! Да пошел этот толстопузый бородач к черту!
– Она ведь не отреклась от Христа, так?
Не отреклась. Эту информацию нальшанский кунигас получил еще в пути, от встречных купцов. Так ведь умершую и похоронили – под именем Марта. Может, это сам Миндовг ее и… того… За то, что посмела пойти против! Все может быть – время дикое.
– А раз так, то вряд и наши древние боги считают ее своей, – быстро договорил Даумантас. – Однако жертву им принести надо. Пусть не обижают заблудшую душу.
– Вот-вот!
– Мы сами разберемся с жертвой, – внезапно заявила Бируте с неожиданной твердостью в голосе. – Сделаем все, как надо, князь.
– Сами так сами, – покладисто согласился Миндовг.
– И еще… – юная княжна немного замялась. – Я бы хотела… хотела бы пойти на могилу сестры одна.
– Ну… ежели супруг отпустит, то… Не имею ничего против.
Властелин Литвы заливисто расхохотался и подогнал коня.
– Отпустишь? – с грустью спросила Бируте.
– Да.

Так и вышло. Княжна пошла на могилу одна, Миндовг и Довмонт дожидались ее в дубраве. Дюжие стражники в кольчугах и при мечах ошивались неподалеку. Бируте вернулась быстро, и уже все втроем пошли к жертвенникам – серым плоским камням, что располагались близ старого дуба. Если б на литовских землях когда-то стояли непобедимые римские легионы, то верное, этот дуб помнил бы и их. Впрочем, тогда вся история этих – и не только этих – мест пошла бы совсем по-другому.
Седой и сутулый старик криве вместе со своими помощниками уже дожидался визита высоких гостей. Первым делом принесли жертву Диевасу, отцу всех богов, потом Перкунасу и богиням – Земине, матери-земле, и Велионе, хранительницы душ мертвых. Богам достались белые петухи, богинями – черные поросята.
Взяв острый нож, старый жрец ловко отчекрыжил петухам головы, поросятам же всадил лезвие прямо в сердце, так, что не было почти никакого визга. Алые капли упали на жертвенники, и жрец, воздев окровавленные руки к небу, призвал милость богов.
– Дуй, ветер! Шумите, деревья!
Игорь-Довмонт вздрогнул: под эти возгласы принесли в жертву Ольгу! По-настоящему принесли – взрезали живот и вырвали печень.
Впрочем, все это вполне могло и привидеться. Ну, не может так быть в двадцать первом веке, чтоб людей так вот, запросто, резали… словно жертвенных поросят или петухов.
– Дуй, ветер!
– Шумите, деревья!
Слова криве подхватили и его молодые помощники-жрецы. Откуда-то взялись и вайдилутес – юные девственницы жрицы с распущенными волосами, в белых развевающихся одеждах. У каждой в руках была крынка с молоком. Молоко наливали в глиняные блюдца, поставленные у самых корней могучего дуба. Налили… завели хороводы и песни.
– Дуй, ветер!
– Шумите, деревья!
– Выползайте, священные ужи!
Словно бы услышав жриц, из-под корней дуба и в само деле выползли два залтиса – ужа. Выползли и сразу же поползли к блюдцам. Знали – куда.

* * *

Шел пятый день тризны. Правда, уже не для всех, а лишь для близких родичей, для гостей. В трапезной уже накрыли столы.
– Иди, Даумантас, – спешившись, бросил Миндовг. Поводья его коня вмиг подхватили слуги. – Ты же, милая княгиня, пойдешь со мной. Я возглашу тебе волю мой погибшей жены и твоей старшей сестрицы. Также ты увидишь детей. Племянников. Славные мальчуганы. Юрате так не хотела, чтоб их воспитывал чужой человек. Ну, идем же, Бируте!
Все это очень не понравилось Довмонту. С чего бы это отпускать юную да еще и беременную супругу с этим бородатым чертом, не внушающим никакого доверия?
– Я пойду, – оглянувшись на мужа, княжна упрямо набычилась. Игорь знал этот синий взгляд исподлобья. Когда так сверкали глаза, значит, выступать против нечего было и пытаться. Упрямые, что тут сказать! Что Бируте, что Оленька. Уж что вобьют в голову – ничем не выбьешь.
– Не беспокойся, – Миндовг покровительственно похлопал гостя по плечу. – Я просто не хочу зря пугать детей. Они ведь тебя не очень-то знают.
Не хочет пугать детей, надо же! Игорь скривился – на себя б сначала посмотрел, черт бородатый!
– К тому же Юрате и впрямь хотела что-то передать своей юной сестричке, – между тем продолжал великий князь. – Понимаю, что ты все равно узнаешь, но… Пусть она выслушает это одна. Такова уж воля умершей.
– Что ж, – глянув на Бируте, Довмонт повел плечом. – Пусть так и будет. Я здесь подожду, во дворике.
– Как знаешь.

Дворик… Уж скорее – дворище. Широкие и массивные ворота, много хозяйственных построек, каменных – на века. Высоченные башни, по всему двору – штабеля кирпичей и досок, ошкуренные бревна, груды приготовленных для строительства камней.
Бируте все это хорошо видела сверху. С верхней площадки главной башни, куда ее привел бывший король.
– Смотри, красиво как! – горделиво похвастал Миндовг. – Это мой замок, это мой город. Здесь все – мое. Правда, уже совсем скоро я выстрою еще одну столицу – в Менске. Как думаешь, там тоже такая крепость понадобится?
– Не знаю… Скажи же, что хотела передать сестра? – юная княжна подошла к самому краю площадки, еще не огороженной прочной кирпичной кладкой. Глянула вниз – дух захватило! Помахала мужу рукой, но тот не увидел, не запрокинул голову.
– Да, о просьбе супруги, – старый князь нахально взял Бируте за руку и заглянул в глаза. – Юрате, моя бедная Юрате, умирая, просила, чтобы ее детей воспитывал родной человек. Ты – милая Бируте!
– Ты хочешь отдать мне на воспитание своих детей? – изумленно переспросила девушка.
– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – резко перебил Миндовг. – И ты ею станешь.
Юная княгиня отпрянула, синие очи ее вспыхнули ужасом и гневом:
– Но я же…
– Есть древний обычай, – старый князь осклабился, показав желтые, еще вполне крепкие зубы. – Если умирает княгиня, то вдовец вправе взять в жены ее младшую сестру. Вот и я возьму – тебя. А твоему мужу мы сосватаем новую жену, чтоб без обиды. Пусть выбирает, какую хочет.
– Нет! – Бируте сжала кулаки. – Нет! Я сказала.
– А я сказал – да! – князь схватил деву за руки и кого-то позвал. – Видишь, здесь и жрецы. Я исполню свой супружеский долг прямо сейчас. А потом они нас поженят! Ну, не противься же, нет. Поверь, я богат и могущественен. Очень…
Чмокнули старческие губы. Никого не стесняясь, Миндовг полез с поцелуями. Да и кого было стесняться-то? Жрецов?
Бируте ударила его коленом в пах, отскочила…
– Иди, иди сюда, курочка… – крякнув от боли, князь быстро совладал с собой и, издеваясь, поманил княжну пальцем. Потом обернулся к жрецам: – А ну, подержите-ка ее… Сейчас, сейчас мы с нею поладим.
Миндовг резко выбросил вперед правую руку, намереваясь схватить Бируте. Та непроизвольно отпрянула, попятилась… И, внезапно потеряв равновесие, полетела вниз, нелепо взмахнув руками. Прямо с высоты башни! На мощенный камнями двор. Упала прямо перед мужем – вдребезги, вкровь…
Довмонт поначалу ничего не понял, но потом…

– Она сама, сама же! – бежал по лестнице старый князь. – Ну, все же видели. Я же не виноват. Это просто так вышло.
Кунигаса во дворе не было. Разбившийся почти что в лепешку труп был, – а Довмонта – нет.
– Он делся куда-то, – начальник стражи растерянно разводил руки. – Я подбежал – тут ведь такое, а он… и… Исчез куда-то!
– Поймать! – Миндовг закатил стражнику звонкую пощечину. – Если же не сыщете, то… Усилить охрану! Жрецы… Живо позвать жрецов! Пусть ищут новую жену нальшанскому кунигасу. Ну и заодно мне.

* * *

Языческая душа первобытного литовского кунигаса среагировала быстро. Игорь, наверное, долго стоял бы столбом перед трупом супруги… вернее, перед тем, что от нее осталось при падении… Даумантас же так не поступил. Он четко знал – здесь опасность. Возможно, это сам Миндовг убил Бируте и сейчас прикажет убить своего гостя. Погибшей, увы, не помочь. Надо было спасаться, уносить ноги, для того чтобы отомстить. Обязательно отомстить, и так страшно, как… как, кунигас еще не придумал. Придумается, ничего… И месть будет страшной! Лишь бы сейчас уйти, не попасться бы…
От Новогрудка до Утены неблизок путь. Однако же многолюден, удобен. Нынче лето, многие крестьяне везли на рынки сено, ягоды, мед. Медленно тащились телеги. Пылили по дорогам купеческие возы, запряженные невозмутимыми медлительными волами. Обгоняя их, проносились всадники на быстрых конях. Из Новогрудка в небольшой городок Лиду, центр Дойнавского княжества. Из Лиды – обратно в Новогрудок.
Новогрудок, или «Новый городок», давно обустраивался Миндовгом, Лида же еще только строилась, и тамошний правитель стремился ладить с великим князем Литовским, хоть и считался еще почти что самостоятельным властелином.
Опасаясь вполне возможной погони, Даумантас пристал к скоморошьей ватаге из Полоцка. Просто попросился, сказал, что умеет петь и играть на бубне. Даже исполнил «а капелла» песенку группы «ДДТ» про осень. Один куплет, больше не помнил, но старостам скоморошьим понравилось. Взяли в ватагу, так вот дальше и шли, по пути выступая на ярмарках.
Скоморохи направлялись в Кернаве, а уж там было рукой подать и до Утены. Правда, продвигались не торопясь, делали длинные дневки, а на крупных торжищах, бывало, задерживались и на пару-тройку дней. Вот как в Лиде.
Лидскую крепость окружал высокий частокол с массивными угловыми башнями и перекинутым через широкий ров мостиком самого чахлого вида – чтоб, в случае чего, можно было быстро разобрать. Вокруг крепости во множестве располагались дома, домищи и домики самого разнообразного вида, от полуземлянок с двускатной крышей в накат до двухэтажных изб, срубленных на высокой подклети. Вдоль домов тянулись заборы и плетни, за которыми виднелись сады с огородами. Капуста, огурцы, репа, зеленый, вышедший в самый рост, лучок, рядом – яблони, груши и сливы.
Стоило все это недорого, вполне можно было купить… или не покупать – со скоморохами частенько расплачивались натурой. Теми же огурцами, луком. С мясом пока что было не очень – ждали осени. Тогда, ближе к зиме, только и начинали забой скота, чтоб на холоде дольше хранилось. До осени перебивались дичью да рыбой, в изобилии водившейся в здешних речушках.
Покинув Лиду, скоморохи все так же неспешно добрались до Кернаве, откуда до Утены было уже рукой подать.
Всю дорогу князь думал о трагической смерти супруги и корил себя за то, кроме воинов стражи, не взял с собой тех, кому мог бы полностью доверять – Любарта, Альгирдаса, да хоть того же Гинтарса. Не взял… Седой воевода Сирвидас, Любарт с Альгирдасом нужны были в Утене – присматривать за местным людом, Гинтарс же приболел, поранив на рыбалке ногу. Впрочем, и без того людей с княжеской парой хватало, не голодранцы же! Да и верные друзья вряд ли бы помогли в этой ситуации, Миндовг не взял бы их с собой, точно так же, как и Довмонта. Так что не помогли бы…
Что же такое произошло в Новогрудском замке? Почему Бируте оказалась на башне? Миндовг велел ее сбросить вниз? Зачем? Правда – зачем это ему надо? На пустом месте нажить себе врага, мстителя… Не похоже это на великого князя. Он, конечно, тот еще тип, однако же не дурак. Нет, не дурак… Тогда почему же так случилось? Впрочем, что гадать? Рано или поздно Миндовг ответит за эту смерть, и ответит так, что содрогнутся боги!

Князь пришел в Утену пешком и выглядел, как оборванец. Растрепанные волосы, всклокоченная борода, угрюмый взгляд… Не сразу и признали! Стражи поначалу смеялись… правда, недолго. Верный Гинтарс углядел князя с крыльца, быстренько спустился, хромая:
– Кунигас! Ты? О, боги…
Потом подбежали и Любарт с Альгирдасом, и все прочие. Радовались, но как-то не слишком, с грустью… и даже выразили соболезнование в связи со смертью жены.
Знали уже?! От кого? Откуда?
– Великий князь Миндовг прислал доверенных людей, – провожая вернувшегося кунигаса в покои, пояснил Любарт. – Они уже второй день здесь. Тебя дожидаются. Сказали, что ты чуть задержался… Да! С ним девчонка какая-то. Красивая!
– Посланцы Миндовга? – проигнорировав про девчонку, князь поиграл желваками. – Давай их ко мне. Посмотрим, что скажут.
Довмонт даже не смыл дорожную пыль, лишь сменил кафтанец да накинул на плечи расшитый золотом плащ. Пригладив волосы перед висевшим на стене серебряным зеркалом, уселся в высокое резное кресло:
– Пусть войдут.
Посланцы – двое знатных воинов, один – пожилой, другой – помоложе – войдя, поклонились.
– Наш повелитель прислал нас объяснить тебе все и выразить самые искренние соболезнования. Поверь, то, что произошло – лишь злая случайность. Молодая княгиня сорвалась… и князь корит в этом себя. Не углядел – да.
Сорвалась… Эти люди говорили о смерти Бируте так, словно бы это была не княжна, не человек вообще, а так, какая-нибудь собачонка. Что ж, язычники-литовцы никогда не ценили жизнь. Игорь – да, горевал, а вот Даумантас испытывал сейчас совершенно иные чувства. Жажда мести тлела в его сердце, пока еще тлела… чтобы очень скоро превратиться в огонь!
– Не сомневайся, князь, твою супругу похоронили достойно. Принесли богатые жертвы, в могилу же опустили много золота, двух коней и трех девушек. На том свете у княгини будут достойные служанки.
Довмонт пропустил все мимо ушей. Думал. Велеть убить посланцев и тем самым объявить Миндовгу открытую войну? Нет! И не только потому, что слишком уж не равны силы. Как обрадуется литовской заварушке орден! Рыцари обязательно нападут. Немцы, датчане, шведы. Не-ет, рассориться с Миндовгом вусмерть означает лишь подставить своих людей и земли. Надо быть хитрее. В сердце пусть тлеет месть, на виду же… внешне все будет совсем по-другому.
– Ты зря ушел, кунигас, – пригладив бороду, продолжал посланник. – Но великий князь понимает твое горе и чувства, что охватили тебя в тот день. Понимает, сочувствует и просит не держать зла. Поверь, он не хотел гибели княгини. Даже не думал об этом, в чем готов поклясться перед всеми богами. Тебе же князь прислал невесту. Пусть будет у тебя новая жена из самого достойного рода. Ее зовут Рамуне. Рамуне из Лиды. Да-да, она младшая дочь тамошнего князя. Велишь позвать?
– Нет, – поспешно открестился Довмонт. – Я сам провожу княжну в покои. Пусть она будет моей гостьей… Но я вовсе не обязательно на ней женюсь.
– Наше дело предложить, князь, – посланец развел руками. – А ты волен делать что хочешь. Не хочешь жениться – не женись, но окажи деве почет и свое благоволение.
– В этом не сомневайтесь, – махнув рукой, Даумантас поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция закончена.
Послы прекрасно все поняли и переглянулись. В глазах у обоих мелькнуло торжество. Ну, еще бы! Дело свое посланцы великого князя справили нынче нехудо.

Рамуне по-литовски означало – ромашка. Лидская княжна приехала, конечно же, не одна, а с двумя служанками, смешливыми и пухленькими хохотушками, сразу же вызвавшими определенные надежды у слуг и стражи. Невысокая, худенькая, скорее даже – миниатюрная, Рамуне выглядела лет на тринадцать-четырнадцать. Наверное, именно столько ей и было. Совсем еще ребенок! Пухлые губки, блестящие карие глаза, соломенно-желтые косы. Симпатичная. Красивая даже.
Нальшанского князя она явно боялась! Даже не оперлась на его руку, поднимаясь по крутой лестнице в гостевые покои. Довмонт не настаивал – пускай ведет себя, как хочет. Он вовсе не собирался с ней жить, тем более – брать в жены. Мала еще! Тем более в сердце еще долго будет другая… другие… Бируте… и Ольга!
– Исполняйте все ее желания, – строго-настрого наказал кунигас слугам. – Узнайте, что она любит, делайте все, чтобы ей было хорошо.
Так и делали, даже пекли любимые юной княжной лепешки с медом. Правда, Рамуне даже не улыбалась, а все сидела взаперти в отведенных ей покоях, грустила и плакала. Ну, тут уж Довмонт ничего поделать не мог, но старался пристально наблюдать за гостьей, время от времени навещая ее. Правда, после этих визитов девчонка плакала еще, хотя князь был предельно корректен и ласков, стараясь не обидеть княжну ни единым словом. Похоже, Рамуне его не только боялась, но и ненавидела. Интересно, за что? Друзья шутили – мол, со всеми молодыми девками так, стерпится-слюбится.
Впрочем, уже очень скоро Довмонт почти совсем позабыл про свою невестушку-гостью. Несмотря на заключенный союз между Миндовгом и еликим князем Владимирским Александром, на севере литовских земель вновь активизировались крестоносцы. Орден копил силы, зазывая к себе рыцарей из всех европейских стран, жестоко подавляя разрозненные выступления жемайтов, куршей и пруссов. Князь Тройнат прислал к Довмонту гонцов, настаивая на личной встрече. Кунигас и хотел бы навестить старого дружка, да боялся оставить Утену, где с недавних пор ходили упорные слухи о скором возвращении прежнего князя. Речь шла о Наримонте, давнем недруге Даумантаса. Кто-то ведь эти слухи распространял, и хорошо было бы выяснить – кто? Подумав, князь поручил это Гинтарсу. Шляющийся по городу любопытный подросток привлечет куда меньше внимания, нежели взрослый мужчина.

Вечерами Довмонт старался быть на людях, изгоняя из своей души поселившееся там горе. Звал в трапезную гостей, устраивал небольшую пирушку, днем же занимался делами: разбирал купеческие тяжбы и жалобы обывателей, лично контролировал воинские тренировки дружины.
Князь часто охотился, скакал на коне до седьмого пота, выматывался, так чтоб вечером, намахнув кружку браги, сразу же провалиться в сон. Крепкий и без всяких сновидений.
В один из июльских дней Даумантас вот так же, в изнеможении, поднялся в свои покои. Скинул кафтан и рубаху, облился до пояса водой, да уж хотел было позвать слуг – прибраться и разобрать постель, как вдруг…
Как вдруг услышал приглушенный девичий смех! Смеялись совсем рядом, за стеной – там, где гостила невестушка. Усмехнувшись, князь надел праздничную рубаху, расчесал волосы гребнем…
Немного постояв перед дверью, послушал смех. Постучал.
– Пришел пожелать тебе доброй ночи, княжна.
Вот уж поистине – зря приперся!
Счастливая улыбка мгновенно сползла с лица Рамуне, едва только кунигас появился на пороге. Карие глаза девушки вспыхнули недобрым огнем, милое личико исказилось гримасой страха и злобы.
– Ну… приятных снов, – поставив на стол прихваченный с собой кувшинчик с вином, князь повернулся…
– Благодарствую, – неожиданно вымолвила «невеста». – Можно мне… можно мне завтра опять поехать кататься на лодке? Ну, как вот сегодня…
– Конечно же можно! – Довмонт искренне обрадовался. Ну, хоть что-то удалось расшевелить в этой девчонке. – Я скажу стражам…
– Не надо много стражей, нет! – поспешно возразила княжна. – Здесь, в Утене, такие добрые и приветливые люди.
При этих словах кунигас едва не закашлялся. Добрые и приветливые? Ага… что-то не замечал!
– Как скажешь, – улыбнувшись, Игорь хотел было сказать юной гостье, что вовсе не собирается на ней жениться, но…
Это было бы оскорблением! Не только самой Рамуне, но и всего ее рода, всего Дойнавского княжества, всей лидской земли! Ладно… со временем как-нибудь… не сейчас.

Князь вошел к себе… и едва не сбил с ног Гинтарса! Тот как раз выскочил из-под ложа…
– Что ты там потерял, парень? – нахмурился Довмонт.
– Мне сказали служанки… они застилали постель и нашли… вот! – часто моргая, парнишка показал на ладони маленькую засушенную ящерицу!
Игорь хмыкнул:
– И что? Ну, плохо убирают. Значит, надобно наказать слуг.
– Это не простая ящерка, мой вождь, – сглотнув слюну, Гинтарс качнул головою, блестящие светло-голубые глаза его округлились от самого неподдельного ужаса, словно бы подросток держал на ладони не мертвую ящерицу, а живую ядовитую змею, извивающуюся, раскрывающую пасть и вот-вот норовящую ужалить!
– Это не ящерка, князь. Это наговор, – тихо промолвил парнишка. – Наложенное кем-то заклятье. Думаю – на твою смерть. Видишь, ящерицу проткнули иголкой, а вот это пятнышко – кровь.
– Наговор…
К словам слуги кунигас отнесся довольно серьезно. Все-таки в Утене у него имелось немало врагов, мечтавших о возвращении Наримонта. Кроме того, еще не стоило сбрасывать со счетов нальшанского жреца Будивида. Старый интриган вполне мог спеться с утенскими предателями. Вполне. Заклятье тоже он мог наложить – все же жрец, к подобным делам привычный. Подослал кого-то, и… Но как мог посторонний пробраться в опочивальню князя?! Да никак. Значит, кто-то из своих… Гинтарс? Нет, вряд ли, парнишка искренне предан, да и ящерицу он же и показал. Тогда кто? Скорее всего, кто-то из челяди. Сговорился с Будивидом, и… или, наоборот, жрец прислал кого-то сам, обиженный на то, что кунигас оставил его в Нальшанах. Ну да – здесь еще этого старого черта и не хватало!
– Как тебе княжна? – искоса глянув на слугу, неожиданно поинтересовался Довмонт.
– Рамуне? – парнишка смущенно моргнул. – Ну, она же княжна, а я…
– Интересно, что же ее так развеселило? – выглянув в окно, задумчиво протянул кунигас. – Грустила-грустила, слезы лила, а тут вдруг – смеется! С чего?
– Может, на лодке кататься понравилось?
Может, и так. Может…

Выпроводив Гинтарса, князь велел позвать к себе Любарта, коему доверял практически полностью. Доверял и Гинтарсу, и Альгирдасу, однако верный слуга был еще слишком юн для особенно важных дел, на Альгирдаса же кунигас возложил охрану и сопровождение своей юной гостьи.
Недавно назначенный сотником, Любарт, поклонившись, уселся на лавку, внимательно слушая своего господина. Выслушав же – высказался:
– Думаю, это Будивид, больше некому, – нахмурился Любарт, всегда недолюбливавший жреца. – Мстит за то, что мы не взяли его в Утену. Говорит, могли бы и взять… Но в Утене ведь и свой великий криве есть, верно! Нет, ты, Даумантас, правильно и сделал, что не взял. Не зря говорят – два медведя в одной берлоге не уживутся. Жрец это все! Будивидас! Он! Я так думаю, хорошо бы отправить в Нальшанай верных людей, князь. Разобрались бы с криве, пока не поздно.
– Отправляй, – согласно кивнул Довмонт. – Только пусть не торопятся. Не делают ничего без моего приказа…
– И вот еще что, княже, – молодой человек хмыкнул и сверкнул темными цыганистыми глазами. Он еще больше, чем прежде, стал походить на испанца или итальянца. От природы смуглый, с длинными темными локонами и иссиня-черной щетиной, Любарт тем не менее никогда не суетился, а все делал расчетливо, медленно, с умом. Зато и ценил его князь куда больше Альгирдаса.
– Я вот так думаю, мой кунигас, надо челядь расспрашивать. Ну, не может же так быть, чтобы кто-то совсем незаметно в твою спальню пробрался! Он что же, в окно влез, что ли?
Князь покусал губу:
– Я же говорю, это не чужой. Из своих кто-то!
– Тем более, – спокойно отозвался сотник. – Так не бывает, чтоб что-то произошло в самой полнейшей тайне. Кто-нибудь что-нибудь да видел, знал.
– Хорошо, – махнул рукой князь. – Делай, как знаешь, дружище.

Дело сдвинулось уже к вечеру. За ужином Любарт жестом отозвал кунигаса в сторону и шепотом доложил:
– Ростислава. Служанка княжны.
– Служанка?
Оказывается, юную и смешливую Ростиславу мельком увидел в княжеской горнице Нелюд-челядин. Он как раз приносил туда кувшин с душистым медвяным квасом…
– И что делала служанка? – напрягся Довмонт.
Любартас тряхнул волосами:
– А ничего не делала. Нелюд сказал – просто сидела на лавке, его дожидалась.
– Дожидалась? Зачем?
– Сказала – за квасом пришла. Княжне, мол, пить захотелось. Очень уж ей медвяной квас понравился, ага.

Квас понравился, надо же… Что ж, неужели – Рамуне? Эта худенькая девочка-подросток, ромашка с соломенными косами. Рамуне… Впрочем, почему бы и нет? Мотивы ее пока непонятны, но они есть, обязательно есть. По какой-то неизвестной причине младшей дочке затерянного в лесах князька почему-то не хочется стать женой доблестного нальшанского кунигаса. Хотя сватает-то ее – сам Миндовг, с которым шутки плохи. Отец, лидский князь, наверняка ошалел от радости. А вот дочка его – что-то не очень. Кстати, вчера она чему-то бурно радовалась… Чему? На лодочке, говоришь, каталась…

* * *

Не слишком-то широка речка Утенайка, однако же и не очень узка. Не ручей все же. Не глубока, но и вброд не перейдешь, даже в середине июля. Потому как лес. Чаща кругом. Вытекают из болот, из пущи, ручьи, питают речку. Холодная водица, впрочем, на песчаном плесе нагревается, купаться можно.
Вот и сейчас там купались. Шум, гам, плеск! Детишки сбежались – тут луга, сенокосы рядом, вот, к вечеру ближе, родители и отпустили ребят. А те – и рады! Плещутся, кричат, верещат.
Чуть дальше, если пройти по плесу – заросли ивы да вербы, краснотал, смородина, густой камыш с рогозом. Там, за кусточками, обычно девчонки купались… а если еще чуток пройти, в самые-то заросли…
Туда князь и шел. Осторожно, стараясь не шуметь, не трещать ветками да сучками. Старался купальщиц не испугать, а то ведь те запросто могли физиономию расцарапать, не посмотрев, что князь. Князь, не князь, за девами купающимися подсматривать нечего! Вот и шел Даумантас, таился. Знал четко – куда.
Куда подальше, за краснотал, за ольху, за вербы. Там место – укромнее некуда. Обычно на лодочках приставали, но можно и по бережку пройти. Именно там и купалась юная Рамуне-ромашка, именно оттуда возвращалась потом веселая.
Совсем узенькой стала тропа. Звонкие голоса купальщиц далеко позади остались. Князь остановился, прислушался. Впереди, в ольховнике, пичужка защебетала, запела. Жаворонок, верно. Или, скорее, иволга – она как раз такую густую тень любит. Может, и малиновка – бог их там разберет, этих птиц, или, точнее говоря – боги. В таких вот укромных местах, говорят, и живет речной дух Упинис. Игривый дух, иногда и жестокий даже. Запросто может, кого захочет, в реку, на глубину утащить! Потому по весне еще и в самом начале лета, приносят Упинису жертвы. Девушки венок плетут, в реку бросают. Речной дух и куриной кровью не брезгует, а иногда – и человечьей. Вот тогда и тонут купальщики да рыбаки. Сердится Упинис, переворачивает лодки, держи ухо востро.
Вот щебетание оборвалось. Резко, вдруг, словно бы кто-то спугнул. Кунигас сделал пару шагов, затаился… и услыхал голоса. Один – нежный, девичий, второй – юношеский, ломкий.
– Ты все сделала, как я сказал, Рамуне?
– Да-да, милый! Верная служанка моя подложила ящерку. Никто и не заметил!
Девчонка злорадно засмеялась и тут же осеклась:
– Только вот – поможет ли?
– Здесь три наговора! И семь кровинок. Поможет! Обязательно поможет. Ты же знаешь, мой дед – криве, жрец.
Ах, вон оно что! Вон что вы, юные пионеры, задумали. Князя своего сгубить? Нынче спокойно было, так что действовал Игорь, а не Довмонт. Иначе бы, верно, все обернулось кровью.
– Он обязательно умрет! Зачахнет. Даже не сомневайся, любимая!
Недобро щурясь, Довмонт выбрался из кустов:
– Добрый день! Лабас ритас!
Влюбленные опешили. Вот уж поистине – не ждали. Рамуне хлопнула пышными ресницами и побледнела. Ее юный воздыхатель, парнишка лет пятнадцати с миловидным лицом и длинными каштановыми волосами, вдруг выхватил из-за пояса нож и бросился прямо на князя.
Довмонт ударил его слева в челюсть. Добротный вышел «крюк», любой бы боксер оценил, хоть кунигас не особенно-то и старался. Экое дело – справиться с сопляком!
От удара мальчишка отлетел к самой реке, плюхнулся головой в воду. Княжна тут же подбежала к нему, обняла и, обернувшись, с ненавистью глянула на князя. Карие глаза девчонки вдруг полыхнули такой лютой ненавистью и злобой, что Игорю на миг стало не по себе.
Парнишка между тем пришел в себя, застонал, приподнялся…
– Сядьте! – приказал кунигас. – Вот здесь вот, на песке, рядом. Можете даже ножки вытянуть.
– Мы умрем вместе! – с вызовом бросила юная лидская княжна.
Довмонт-Игорь озлился:
– Никто не умрет! А ну, притихни, Ромашка. Кому сказал! Значит, слушать сюда, сопленосые. Чтоб ты знала, дева, мое сердце занято. И жениться на тебя я вовсе не собираюсь. Усекли? Я вас спрашиваю, засранцы? Эй, тебя как зовут?
– А-альгис, – ответила за приятеля девушка.
– А-альгис! – усмехаясь, передразнил князь. – Он что, глухонемой, что ли?
– Н-нет.
Довмонт погрозил испуганным подросткам кулаком и неожиданно улыбнулся. Сел рядом на песок, подмигнул обоим:
– Ну, вот что, тинейджеры, слушай сюда! Сделаете, как я скажу – все будут довольны.

Они расстались друзьями. Вернее, даже и не расстались. Внук и сын великих жрецов Альгис получил милостивое разрешение сопроводить юную княжну в замок Утены и даже остаться при ней в качестве земляка и доброго гостя самого кунигаса.
Мальчишка, правда, долго не верил, что все обошлось. Лишь на следующий день, когда никто не ворвался в горницу, не схватил его, не убил, не бросил в темницу, не велел пытать… вот тогда поверил. Дождался, когда Рамуне выйдет в людскую, поклонился и, взяв ее узенькую ладонь в свою руку, прошептал:
– Я же говорил – древние боги помогут! Видишь, они образумили даже буйного нальшанского князя!

* * *

Утром приехали люди Тройната. Жмудский князь передал с ними послание, в котором просил Довмонта незамедлительно собрать людей и напасть на Штеллин, орденский замок, выстроенный совсем недавно в верхнем течении Даугавы реки. Укрепления замка еще не совсем достроены, нападения там не ждут, в любом случае рассчитывая на гарнизон соседнего замка Святого Эгберта Саксонского, где и орденских братьев хватало, и кнехтов, и разных прочих рыцарей. Так вот, крепость Святого Эгберта Тройнат как раз и обещал взять в глубокую осаду, с помощью своих войск и отрядов местных восставших крестьян-ливов. В таком разе Штеллин представлялся легкой добычей… и Тройнат очень не хотел, чтобы она досталось ливам.
Все эти земли располагались совсем недалеко от Утены, орденские замки нависали над княжеством Довмонта, исходя постоянной угрозой. Избавиться, наконец, от них – это было бы здорово! Предложение жмудского князя пришлось как нельзя более кстати. Кунигас и не скрывал радости, приказав воинам готовиться к походу. Только предупредил военный совет, чтоб не болтали о цели набега, иначе немцы могли подготовиться.
Военный совет. Сам князь, Альгирдас, Любарт, еще трое сотников из Утены, ну и, конечно, старый воевода Сирвид – куда же в таком деле без него-то? Все согласились с князем – молчать о цели пути. Придет время – воины ее сами узнают. Не так тут и далеко.
После совета князь навестил «невестушку» и ее дружка Альгиса. Подростки уже не зыркали, словно волки, а улыбались, правда, о полном доверии речи еще не шло, но первый ледок был сломан. Пообщались неплохо – Довмонт до самой ночи травил смешные байки, так что молодежь покатывалась со смеху.

Пока князь развлекался в компании своих юных гостей, неприметный человечек в сером плаще и круглой кожаной шапке покинул замок верхом на скромной пегой лошадке. Никакого внимания стражи он не привлек – один из княжеских слуг, каких множество. Он служил и Наримонту, и до него, и вот теперь – Даумантасу. Получал за службу кров и еду, иногда перепадало и кое-что большее, но так, изредка, скромненько. Хотелось куда большего, хотелось, чего уж тут! Человек же не виноват в том, что родился не князем, а простолюдином, слугой. Что же, слуги не люди и должны вечно пресмыкаться в самой суровой бедности и грязи? Ведь всемогущие боги могут помочь и простолюдинам. Если захотят. Если хорошо попросить. Не помог великий Дьявас? Поможет Перкунас. И он не хочет? Ну, тогда Велняс-Пикуолис, могущественный бог магии и подземного мира. Правда, Пикуолис потребует особых жертв… человеческих. Но и на это все можно пойти, иначе так и проживешь всю жизнь червем, покорно исполняя указания других.
Слуга умилостивил владыку подземного царства. Просто украл ребенка, мальчика лет шести. Тоже из слуг, на реке – никто особо и не хватился, посчитали, что утонул. Мать – приземистая, похожая на кадку, крестьянка, старуха лет тридцати – погоревала немножно, да пошла следующего рожать. К младенцам и маленьким детям родители не привязывались – уж больно часто те умирали, прямо дохли, как мухи.
А мальчик тот не просто так помер, а был торжественно обезглавлен под сенью старого священного дуба! Повезло голытьбе – не успел в рост войти, как сразу к Пикуолису в гости! Вот уж поистине достойная, добрая смерть.
Человек в сером плаще спокойно миновал городскую стражу и выехал из города. Свернул на Нальшанский тракт, где погнал лошадку во весь опор. Здесь, в лесах, некого было таиться.

* * *

Мальчишку звали Болеслав, Славко. Великий нальшанский жрец Будивид купил его по случаю недели две назад у полоцких торговцев. Купил незадорого, отдал лишь две серебряные монетки. Тоненькие, размером с ноготь. Да и кто дал бы больше за десятилетнего доходягу? Кожа да кости, а на лице, под копной спутанных сивых волос сверкали одни глаза, ярко-голубые, как небо. Одни глаза, да, щек на лице мальчишки, казалось, не было вовсе, как и задорного курносого носа.
Поначалу Славко нового своего хозяина очень боялся. Еще бы – он ведь даже с виду страшенный и уж явно ничуть не добрее внутри! Черная борода, кустистые брови, горбатый, словно клюв хищной птицы, нос, а взгляд такой, что казалось, прожигал насквозь. Одет тоже странно – длинная туника до самых пят, дорогой, с золотыми бляшками, пояс, посох с навершием из рогатого черепа, а на шее – бусы из мертвых птичьих голов. Страх один, прости, господи! Да и что сказать, хозяин-то оказался язычником. Мало того – волхвом Будивидом!
Однако же ничего плохого с новым слугой ни сам волхв, ни его помощники не делали. Не били, не ругали даже. Наоборот, кормили. Не очень, правда, сытно, но изголодавшийся мальчик и простой просяной похлебке был рад. Пусть не вкусно и не очень-то сытно – зато каждый день! Не жизнь, а малина, просто праздник. Это ведь очень здорово, когда сыт.
Работой тяжелой Славку не нагружали. Так, по мелочи – сбегай, принеси, подай. Еще юный раб должен был прибираться по дому, подметать двор и ходить на торжище вместе с худущей и страшной служанкой Грабой, которую на усадьбе Будивида боялись все, исключая самого хозяина. Граба Славку невзлюбила, впрочем, она не жаловала никого. Подгоняла мальчишку пинками, щипала, шипела злобно, словно змея, и нагружала тяжелую корзину доверху всякой снедью. Славко потом эту корзину тащил, надрываясь. Служанка ругалась, обзывала бездельником да стегала прутом, словно какого-нибудь теленка. Но это только раз в неделю и было. В остальном же – очень даже хорошо, сытно!
Ночевал Славко обычно в хозяйской избе, прямо в горнице, под лавкой – на лавке ему, грязнуле, не разрешалось. Впритык к горнице, за циновкой, располагалась опочивальня жреца, так что служка всегда был под рукой: мало ли кого срочно позвать, принести. Доложить, опять же. Вот как сейчас…
Едва только расстелил Славко под лавкой старую собачью шкуру, как услыхал во дворе голоса. Потом кто-то закричал, застучали по крыльцу шаги:
– Отвори-кось! Скажи хозяину – пожаловал вестник из Утены.
Вестник… Важный, верно, гость. Если б не важный был – привратник бы хозяина будить не осмелился.
Вскочил Славко на ноги – да к опочивальне:
– Господине, там…
– Слышал. Давай отворяй!
Привратник на крыльце светил факелом, гость в горницу вошел. Лица служка не углядел – темновато, заметил только, что одет-то гость небогато: рубаха холщовая. Телогрея да серенький сиротский плащик. На голове же – шапка кожаная, круглая.
Будивид, однако же, гостю обрадовался:
– А! Заходи, заходи! Давно жду вестей… Говори же! Ну! Мальчишка? Ах, слуга… Так он плохо по-нашему понимает… да и не расскажет ничего.
Не так уж и плохо Славко понимал литовскую речь! Почитай, рядом, в Полоцке, вырос, а там литовцев полно. Вот и здесь кое-что из беседы расслышал. Специально, сноровку, не вслушивался, а так… чисто из любопытства пригрел у порога уши.
– Штеллин? Это где такой? Ага, ага… Неужто на этот раз помогут нам боги? Ну, и сами подсуетимся, ага. Вот что, друг. На рассвете скачи обратно, передашь на словах…
Дальше Славко не слышал – жрец на шепот перешел. Да и вообще – весь разговор закончился.
Привратник проводил гостя в людскую, и вроде как успокоились все до утра, до рассвета. А, как зорька забрезжила, как петухи запели, позвал Будивид слугу. Велел будить Вилкаса с Локисом – здоровенных парняг, волхвов молодших, да и самому собираться.
– Мало ли, пригодишься где…
Да уж, конечно же, как не сгодиться расторопному слуге? На то ведь его и купил хозяин.

Утро выдалось славное – светлое, теплое, радостное! В бледно-голубом небе вытянулись прозрачные серебристые облака, подсвеченные снизу солнцем, сверкающий край которого едва только показался за дальним лесом. В густой траве искрилась под ногами роса, порхали разноцветные бабочки, на ветках деревьев весело щебетали птицы. В такое утро хотелось и самому радоваться. Побежать, заорать, да, на бегу скинув одежку, сигануть с разбега в реку!
Правда, нельзя сейчас в реку, не до того. Хозяйское дело важнее. Выехали с усадьбы на четырех конях. Сам волхв, двое его помощников и этот, вчерашний. Славко бежал рядом, поднимая босыми ногами серую дорожную пыль. Долго ли, коротко ли, а парнишка отставать начал, тогда один из парняг, Вилкас, схватил его за шиворот, приподнял да усадил пред собой, на конскую холку. Теперь поехали куда быстрей, поскакали так, что только ветки перед глазами мелькали.
Ехали недолго. Свернув с широкой, накатанной возами дороги, углубились по узенькой тропинке в лес, а там и вообще привязали лошадей на полянке. Дальше пошли пешком, все больше в гору, пока не забрались на холм, оказавшись у старого дуба. Огромный был дуб, высоченный, а уж толстущий – десятеро вряд ли обхватят! Возле дуба, рядком лежали серые плоские камни, а перед ними были вкопаны деревянные резные столбы… Идолы! Поганые языческие божки! Капище…
Испугавшись, Славко хотел было украдкой перекреститься, но не успел – дюжие слуги волхва внезапно схватили его за руки, сорвали рубаху и поставили на колени прямо на один из камней. Перед глазами охолонувшего от ужаса мальчишки кривилась в злобной ухмылке деревянная рожа страшного языческого божка.
– Господи Иисусе…
Славко дернулся, да не тут-то было! Здоровущие парняги-волхвы ухватили его за плечи и держали крепко. Будивид же недобро прищурился…
– Дуй, ветер! Шумите, деревья!
Произнеся пару слов, волхв посмотрел в небо… В правой руке его вдруг что-то сверкнуло, ужалило Славку в грудь… И все. Расплылась, зашаталась, исчезла мерзкая харя божка. Померкло солнце.

– Готов, – вытащив нож из груди жертвы, Будивид вытер окровавленное лезвие об траву. – Надеюсь, Пикуолис будет доволен и поможет нам в нашем многотрудном деле.
– Теперь уж точно – поможет, – поглядев на мертвое тело, кивнул человек в сером плаще. Вчерашний гонец. Вестник. – А то ж!
Молодые кривисы, помощники жреца, сноровисто отрезали принесенному в жертву ребенку голову и вопросительно уставились на Будивида. Алая кровь падала с их рук в траву, застывая дымящейся дрожащей росою. Росою богов, росою войны, росою предательства.
– Тело оставьте волкам, а голову повесьте на ветку, – отдав распоряжения, криве посмотрел на гонца. – А тебе пора, друг. Скачи, и да пошлют нам великие боги удачу.

Глава 5
Ливонские земли – Литва

Рыцари не стали отсиживаться. Боевой отряд количеством около сотни всадников вылетел из ворот замка, едва только литовцы подожгли стога на расположенном неподалеку лугу. Пылала солома, черный дым поднялся в небо, рядом с рекой валялись два трупа. Крестьяне. Арендаторы ордена. Те, кто не успел убежать.
Заклубилась по дороге серовато-желтая пыль. Свернув к лугу, крестоносцы понеслись на литовских воинов, коих, если хорошенько глянуть, насчитывалось раза в четыре меньше. Всего-то одно «копье» под командованием молодого боярина Альгирдаса. Верхом на белом коне, в кольчужном доспехе – хауберке, в круглом сверкающем шлеме с золоченым наносником, белокурый боярин поднял трофейный арбалет, захваченный во время знаменитой битвы у озера Дурбе. Половина воинов тоже имели арбалеты. Остальные – луки.
Развевались за плечами рыцарей белые плащи с черными крестами. Сверкали на солнце глухие шлемы, грозно покачивались копья. Хрипели под всадниками злые сытые кони, покрытые белыми полотнищами с изображением крестов. Стальная армада неслась, не зная удержу. Еще немного – и проклятым язычникам не поздоровится! Недолго уже. Скоро. Совсем чуть-чуть.
Злая арбалетная стрела, просвистев в воздухе, пробила латы насквозь. Рыцарь покачнулся, повалился на полном скаку на бок. Треугольный щит его, белый, с красным ливонским мечом, полетел в траву. Тут же упал и другой рыцарь… Скачущий рядом конь вдруг грохнулся на колени, всадник кувырком вылетел из седла, отбрасывая в сторону бесполезное копье. Пешим куда удобнее биться мечом. Впрочем, не понадобился и меч – ударившись шлемом оземь, крестоносец застыл в траве ничком, в самой нелепой позе. Как видно, сломал себе шею. Ни шлем не помог, ни доспехи.
Арбалеты оказались нынче на высоте! Лучники же, увы… Их стрелы не причиняли вражеским воинам почти никакого вреда. Разве что легко вооруженным кнехтам, да и тем как попадешь.
На следующий выстрел уже не оставалось времени, а в рукопашную схватку князь приказал не вступать.
– Уходим! – закинув арбалет за спину, хрипло приказал Альгирдас.
Гулко запел рог. Литовцы повернули коней и что есть силы помчались к лесу. Дорожка была неровной, кривой, да почти в все – в гору. Рыцари быстро отстали, впрочем, не так, чтоб уж вообще не догнать. Но тем не менее…
– Может, подождем этих собак? – оглянувшись на своего командира, хохотнул рыжебородый воин в легкой кольчуге с короткими рукавами и кожаном шлеме-каске. – Еще затеряются, заплутают. Ищи их потом!
– Это их лес, Буниодис. Вперед!
– Эх, жаль, не нашлось нынче работы моей славной дубинке! – рыжебородый вздохнул и с хитрецой посмотрел на боярина. – Одно хорошо, недолго еще нам убегать.
– Да уж, – скупо улыбнулся Альгирдас. – Уже недолго осталось.
Пришпорив коней, литовцы – или литвины, как их называли в те времена – понеслись дальше. По лесной дорожке, через узкий ручей, мимо старой разрушенной мельницы. Миновав мельницу, резко повернули к реке. Спускаясь с холма, дорожка вилась вдоль дубравы, меж зарослей рябины и вербы, пробегала мимо золотистых лип, тянувших свои высокие кроны к прячущемуся за облаками солнцу.
Крестоносцы разгадали маневр! Срезали, догнали, ударив литвинов слева всей своей мощью! Тут уж ничего не оставалось больше делать, только сражаться. Сражаться и достойно погибнуть… Хотя нет. Погибнуть должны были не все! Кто же тогда заманит врагов в засаду? Ведь князь ждет. Правда, вот немцев почему-то оказалось куда больше, недели предполагали. Знать, плохо разведали. Или что-то изменилось, пошло не так, и многие рыцари вернулись в замок.
Как бы то ни было, а умереть в бою – очень даже неплохо для литвина! Славная, добрая смерть, такую бы всем. Однако…
– Ты! Ты… и ты! – разворачивая коней к бою, Альгирдас указал острием меча на троих парней. – Скроетесь вон там, в рябине. В схватку не вступать. Потом заманите рыцарей… когда они нас…
– Но…
– Никаких возражений! Делать, как я сказал. И да помогут вам боги!
– Лучше пусть боги помогут тебе.

Первая тройка рыцарей все-таки решилась на копейный удар. Правда, на узкой дорожке разбега коням не хватило, так что атака вышла вялой. Лишь один литвин захрипел, захаркал кровью. Тяжелое рыцарское копье пронзило его насквозь, вместе с кольчугой. Не помог и щит.
– Да поможет нам Перкунас! – уклонившись от удара, Альгирдас выхватил меч и, привстав в стременах, со всей яростью обрушил удар на рыцаря в глухом шлеме с позолоченным крестом.
Литвин целил в шею, однако враг уклонился, и удар пришелся по наплечной пластинке, тоже позолоченной, с хищным черным орлом, изображенным довольно искусно. Такая пластинка называлась айлетт и применялась для усиления защитных свойств кольчужного хауберка. Она и сгладила удар.
Отбросив ненужное копье, крестоносец выхватил меч. Захрипели, взвились на дыбы кони. Скрестились клинки. Звон. Искры. Удары… Альгирдас не давал врагу передышки, с остервенением наносил удары один за другим, словно молотобоец в кузнице. Враг столь же яростно отбивался, кони обоих всадников лягались, фыркали и пытались друг друга укусить.
Подставив щит под вражеский меч, боярин привстал в седле, ударил… клинки вновь скрестились, только на этот раз без всякого звона. Просто что-то противно хрустнуло, сломалось. И обломок литовского меча упал в дорожную пыль.
Немец уже торжествовал, однако Альгирдас проворно схватил болтавшийся у седла шестопер, саданул со всех сил по шлему… Золоченое украшение – крест – разлетелось на куски, вражина пошатнулся… Однако же белокурый нальшанский боярин вдруг осел и, выпустив из рук шестопер и щит, вывалился из седла в росшие у дороги густые заросли малины. Кто-то из кнехтов поразил его стрелой в левый глаз!
Завидев гибель боярина, литовцы еще больше ожесточились. Они бились, как голодные псы, не жалея себя совершенно. Будь рыцарей меньше, им пришлось бы, а так… Литовцев просто перекололи копьями. Одного за другим. Быстро и методично. Без всякой жалости, но и без особой злости. Тевтонцы просто делали совою работу, кровавую работу войны… и делали ее на совесть, не давая пощады никому.

Скоро все было кончено. Дорога и прилегающие к ней кусты покраснели от крови. В схватке погибло семь рыцарей и дюжина кнехтов, кроме того, получили ранение пять коней. Проклятые язычники!
Победно затрубила труба. Кто-то из рыцарей вдруг указал на заросли рябины, за которыми виднелись враги. Те бросились в бегство! Трое или четверо… нет, все-таки трое. Понеслись, спасая свои шкуры и подгоняя коней.
– Догнать! – сняв шлем, распорядился высокий худощавый рыцарь с бритым лицом и шрамом над верхней губой. Скорее всего, это был сам комтур.
За беглецами он послал дюжину. Трех рыцарей и кнехтов. Двое кнехтов вернулись уже очень скоро.
– За лесом – войско язычников, мой господин. На первый взгляд – с полсотни копий. Вооружены плохо. Братья-рыцари ждут указаний, герр комтур.
– Хорошо, – комтур поиграл желваками. – Говоришь, язычников всего полсотни?
– Примерно так, господин. Рыцарей средь них мало, больше – простолюдинов. Но все на конях, с рогатинами и дубинками.
– С дубинками, – хмыкнул тевтонец. – Вот уж поистине, богомерзкие идолы отняли у литовцев разум! За мной, братья! Мы разнесем все это поганое воинство в клочья. И да поможет нам Иисус и святая Мария.

* * *

Известие о гибели Альгирдаса и почти всех его воинов сильно расстроило Довмонта. Не так, ах, не так все пошло, как задумывалось. Видно, плохо просили богов! Немцев оказалось куда больше того, о чем, ссылаясь на своих людей, докладывал старый воевода Сирвид. Что ж, на войне бывает по-всякому. Бывает – везет, а бывает, что и нет. Альгирдасу не повезло. Жаль. Однако тризна будет славной! Боги останутся довольны… как и души погибших.
– После битвы отыщем и заберем тела, – усаживаясь в седло, предупредил князь. – Постараетесь взять в плен хотя бы несколько рыцарей. Рыцарей, а не кнехтов.
Внимательно слушавшие своего кунигаса воины заулыбались. Все прекрасно понимали – зачем пленные рыцари. Что ж, боги будут обрадованы! И даруют победу, непременно даруют, несмотря на численное превосходство врага. Впрочем, это враги так думают – что их больше. Пусть так и считают, ага.
– К бою! – приказал князь, и, подозвав гонца, шустрого молодого воина с копной белобрысых волос, склонился в седле: – Скачи к воеводе, Вилмантас. Передай, чтоб выступали срочно и никакого сигнала не ждали. Немцев слишком уж много. Все понял?
– Сделаю, мой кунигас.
– Да помогут тебе боги, – напутствовав гонца, Довмонт подозвал еще одного парня. Худенького, с цыпками на руках. Приятеля Гинтарса. Как вот только его звать-то? Впрочем, сейчас это неважно.
– Скачи следом за Вилмантасом. На повороте бросишь коня, пойдешь дальше лесом. Если с гонцом что-то случится, ты передашь мой приказ. Вот тебе перстень!
Кунигас снял со среднего пальца массивное серебряное кольцо с плоским камнем. Родовое. Фамильное.
– Ступай и не медли. Крестоносцы вот-вот будут здесь.
Парнишка понятливо кивнул и исчез, растворился в рябиновых зарослях. Почти сразу же тревожно запел рог. Дозорные доносили о вражеском войске.
– Рассредоточиться! – приказал князь. – Главное, выдержать первый натиск, втянуть рыцарей в бой. Биться отважно, но и на рожон не лезть.
Литовцы выстроились на излучине, прямо возле реки. Широкая полоска песка, камни – не очень-то удобно для тяжелой рыцарской конницы. Вообще, для конницы – неудобно. Сражаться придется пешком. Биться на мечах, схватиться врукопашную, а уж в этом литовские воины превосходили врагов. Пусть не рыцарей, но кнехтов – точно.
В облаках тускло сверкало солнце. Слева от войска Довмонта блестела широкая река, отмель. Справа – шелестел листвой густой смешанный лес. Осины, бук, сосны. Изредка – липы, березы. Много орешника, рябины, вербы. На коне не пробраться, удар с фланга не нанести. Разве что пешком, но на тот случай кунигас выставил воинов.
С реки подул ветер, зашуршал камышами и рогозом. Поверх кольчужного доспеха князя был накинут плащ. Красивый, ярко-синий, расшитый золотыми звездами. Подарок старого Сирвида. Воевода сказал, что этот плащ приносит удачу. Его специально заговорили кривис – жрецы. Окропили жертвенной кровью, омыли в утренней росе. Что же – пусть будет. Не забыть бы чем-нибудь отдариться в ответ. Что любит воевода? Мечи, кольчуги? Так он сам может добыть все это в бою. Нужно что-то другое… Земля? Какой-нибудь заливной луг или пастбище… Впрочем, луг – это слишком уж жирно будет.

Ветер принес с моря дождевую тучку. Прыснул дождь, теплый и радостный, над дальним лесом вспыхнула разноцветная радуга, а в зарослях, справа от реки, вдруг загалдели птицы. Резко вспорхнув, они закружили над зарослями, протяжно и обиженно крича, словно бы жалуясь на кого-то. Кто-то спугнул… Кто-то? Ясно было, кто.
Задрожала земля, послышался лязг доспехов, из-за рябин с вербами донеслось лошадиное ржание… а вот и запела труба. Резко, приказом – вперед!
Рыцарское войско появилось весьма эффектно. Наметом вылетели к реке всадники в белых с крестами плащах и глухих горшковидных шлемах, называемых в немецких землях – топфхелм. Такой шлем надевался поверх кольчужного капюшона, под который, в свою очередь, надевался подшлемник из войлока, для смягчения ударов по голове. Тяжело в топфхелме, неудобно. Плохо дышится и обзор почти никакой. Зато надежно!
Снова запела труба, в ответ затрубил могучий литовский рог! Воины Довмонта стояли в пешем строю, воткнув щиты в мокрый серовато-желтый песок. Выставили вперед рогатины. Спрятали улыбки в бороды. Ждали. На правом фланге – где посуше – выстроилась конная дружина князя.
Случилось то, что и должно было случиться. Знаменитой копейной атаки «кабаньей головой» не получилось. Вообще никакой не получилось – копыта тяжелых рыцарских коней моментально увязли в песке. У пары-тройки лошадей даже подломились ноги, и вылетевшие из седла всадники покатились по песку, нелепо размахивая руками. Остальные быстро сориентировались и тут же спешились, сменив копья на мечи, секиры и шестоперы. Слуги поспешно отводили коней к зарослям, тут же напролом бросились и оставшиеся рыцари во главе с комтуром – атакуя вражескую дружину. Что ж, сообразили быстро.
Крестоносные всадники достигли литовцев быстрее, нежели спешившиеся воины и кнехты. Выносливые и сильные кони просто сминали заросли, кусты и колючие ветки расступались с жалобным треском и даже, казалось – со страхом. Действительно, закованные в железо всадники с крестами и перьями производили весьма устрашающее впечатление.
Впрочем, и здесь лихой атаки не вышло – просто не набрали скорость. Копейный удар вышел вялый, хотя кое-кто из литовцев все же вылетел из седла. Князь же, поставив щит, обрушил на голову подскочившего враг свой тяжелый меч… тут же скрестившийся с клинком рыцаря.
Завязалась сеча. Со всех сторон были слышны звон мечей, проклятия, крики и стоны раненых. Ржали кони, и кровь лилась рекой, щедро орошая песок, траву и камни.
Отразив удар, напавший на князя крестоносец взвил коня на дыбы, столкнув гнедого жеребца соперника в заросли. Конь захрипел, упал, завалился на бок, так что всадник едва успел вытащить из стремян ноги. Упав в заросли, кунигас зацепился плащом за колючие ветки. Красивым таким плащиком, синим с золотыми звездами – как флаг Евросоюза. Подарок воеводы. Жаль, что остался в кустах, но… тут уж не до плаща! Святой брат, похоже, уже торжествовал победу. Ну, еще бы! Пешему против конного – без шансов. Рыцарь жестом прогнал бросившихся к нему на подмогу кнехтов… на тех тут же напали легковооруженные воины кунигаса. Кто-то из них, спасая своего князя, подскочил и к рыцарю… Тот просто растоптал их, не прибегая к мечу! Рыцарский воинский конь знал свое дело. Казалось, это был не конь, а сам дьявол! Он хрипел, злобно сверкая глазами, мотал закрытой железной пластиной башкою, кусался и бил копытами, не давая подойти никому. Поистине, сей боевой конь стоил заплаченных за него денег, в нынешний ценах примерно равных какому-нибудь там «Бентли».
Довмонт мгновенно оценил грозившую ему опасность. Не столько меч, сколько – копыта. Надо было что-то делать… как-то выбить всадника из седла… или сладить с конем… Вот, точно! С конем!
Быстро нагнувшись, князь схватил притороченную к седлу палицу и, раскрутив ее на раз-два, швырнул прямо вражескому коню в голову! Рыцарь-то думал, что палица предназначалась ему – заранее закрылся щитом, приготовился… Ан, нет! Не угадал.
Тяжелый тупой удар, крушащий черепа и ломающий кости, пришелся по голове лошади. Не помогла и железная пластинка, лишь слегка ослабив удар. Злосчастный конь присел, ошарашенно вращая башкой и на какое-то время теряя всякую ориентировку. Завис, как компьютер, никак не реагируя на шпоры и команды хозяина!
С мечом в руках, князь в два прыжка оказался сбоку и чуть сзади от рыцаря, Ударил с ходу, куда смог достать. В те времена, в эпоху кольчужных доспехов, мечами больше рубили, кололи редко. Но Довмонт уколол! Целил врагу в бедро – куда уж смог достать. С налета, быстро, всей силой… Ударил и сразу же отскочил, уклоняясь от вражеского клинка.
Рыцарская кольчуга оказалась проткнутой, показалась кровь. Рассвирепевший рыцарь, не в силах дождаться реакции от своего заторможенного коня, выпрыгнул из седла. Словно крылья огромной птицы, взметнулся за его плечами белый плащ с красными ливонскими мечами. Его носили многие рыцари в Ливонии. В память о своем бывшем ордене, не так давно разбитом Миндовгом под Сауле-Шауляем.
Не обращая внимания на ранение, рыцарь быстро скинул тяжелый топфхелм, под которым оказался еще один шлем – обычная железная каска поверх кольчужного капюшона. В пешей схватке тяжелая бочка на голове – плохое подспорье. Топфхелм только в таранном ударе хорош. А когда пешим, да на мечах – тут смотреть надобно в оба!
Однако и тяжелый шлем рыцарь не выбросил: привязанный тонким и прочным ремешком, он тащился за своим хозяином, как собачка. Воина можно было понять – вооружение стоило дорого. Виданное ли дело – разбрасываться шлемами? Бой – боем, а шлем шлемом. Тем более тут какие-то там язычники… Н-на-а-а-а!
Худое, ничуть не искаженное яростью лицо. Холодный взгляд. Лишь чуть подрагивают губы, над верхней – белесый шрам.
Крестоносец нанес удар первым, но князь успел подставить под него щит, и свою очередь атаковал, нанеся сразу несколько ударов, что пришлись вражине и в щит, и в грудь, и в плечо, защищенное железной пластиной. Конечно, Довмонт хотел бы поразить противника в лицо! Теперь уж это можно было сделать. Однако же и крестоносец помнил об этом, парируя своим клинком все удары.
Его расшитая крестами накидка – сюрко – быстро превратилась в рубище, коим, верно, не прельстился бы и самый последний нищий. Рыцарская накидка сейчас, скорее, напоминала просто ленточки, никак не связанные между собой.
Дождь кончился так же внезапно, как начался. Выглянуло солнышко, от земли поднялся пар. Сразу стало жарко, знойно даже, и это ощутили все. Пот застилал глаза воинам, особенно доставалось рыцарям в длинных двойных кольчугах, в кольчужных штанах-чулках.
Крестоносец моргнул и тряхнул головою, а потом сделал едва уловимое движение – словно бы хотел утереть выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони. Лишь только движение, намек – ведь мешал меч.
Кожаная перчатка! – сразу заметил Довмонт. Рыцари, да и многие литовцы, не очень-то жаловали латные кольчужные рукавицы, предпочитая им перчатки из толстой кожи.
Князь заметил…
Выпад! Мгновенно!
Именно по руке, по пальцам, Довмонт и нанес удар. Хитрый, снизу, винтом, обходя широкую крестовину.
Крестоносец выронил меч! Наверное, просто нечем было больше держать – не отрубленными же пальцами. Впрочем, очень может быть – просто сильный ушиб. Как бы то ни было, сверкнув на солнце, клинок упал в траву. Однако же рыцарь среагировал тотчас же! Сорвал с себя накидку (вернее, то, что от нее осталось), швырнул в лицо кунигасу… Сразу же вслед за накидкой полетел и щит!
Довмонт не успел среагировать. Просто не заметил. Не хватило какой-то пары секунд… секунды…
Резко погасло солнце, и на землю опустилась ночь. Вернее, это был вечер. Величественные дубы, темно-синее вечернее небо. Речитатив жрецов…
– Дуй, ветер!
– Шумите, деревья!
– Радуйся, лес!
…и страшный крик истерзанной, привязанной к жертвенному столбу Ольги.
– Не-е-е-е-ет!

* * *

Между тем рыцари уже окружили литовское войско. Лишь малая часть язычников осталась в живых и еще способна была сопротивляться. Однако сим славным воинам уже оставалось недолго. Крестоносцев ведь было намного больше, уставших воинов сменяли уже отдохнувшие, литовцев же могла сменить только смерть… или воля богов! Возмездие в лице явившегося с большой дружиной славного воеводы Сирвида. Именно для этого и заманили крестоносцев к реке. Нарочно выставились малыми силами, зная, что вот-вот явится Сирвид, ударит с тыла, и тогда от рыцарского воинства не останется ничего!
– Ну, где же он, где же? – из последних сил орудуя секирой, оглядывался Любарт.
Что же случилось с воеводой? Где же его славные воины, где?
Удар… Удар… Ударом за ударом.
Нальшанские воины бились, как львы, но рыцари и кнехты одолевали. Их было больше. Князь на такое не рассчитывал, однако… где же теперь князь?
В поисках своего повелителя верный Гинтарс уже облазил все заросли, насколько это было возможно, однако – тщетно. Да и что сказать – далеко не все удалось осмотреть, повсюду были немцы, и тела погибших валялись везде. Пару раз мальчишка чуть было не попался кнехтам, но вовремя уходил, прятался. Найти князя, найти! Живого… или мертвого.
Запел рог, жалобно и грустно. Так и не дождавшись подмоги, Любарт велел трубить отступление. Для тех, кто мог бы спастись. Не для себя. Не для бояр, славных литовских витязей. Для простых воинов. Пусть уходят. Лес рядом, река…

– Убейте их всех! – взбираясь на подведенного коня, в бешенстве заорал комтур. Небольшой шрам над его верхней губою от ярости стал совершенно белым, левое бедро, кисть руки его были в крови, плаща и щита и вовсе не было.
Все же тевтонец успел подобрать меч – отбивался левой рукою от внезапно набросившихся на него воинов. Едва отбился, хорошо еще – вовремя появились кнехты. А тот литовский воин… славный и, судя по доспехам и шлему, не из простых… Убит ли? Наверное, убит – бросок вышел славным! Когда-то под Иерусалимом именно таким броском – щитом! – комтур (тогда еще простой рыцарь) убил сарацинского рыцаря Акбара бен Ахмадиа. Так же вот, как и этого литовца… Точно – убил? Впрочем, бог с ним. Не до него.
– Пленных не брать, я сказал! Просто столкните этих языческих собак в реку. Да, и соберите наших раненых! Кто-нибудь займется этим, в конце концов?

Вскоре все было кончено. Радостно и горделиво запела боевая труба! Немцы просто оттеснили в реку последних литовских воинов и, насмехаясь, смотрели, как те тонули, словно щенки. Впрочем, кому-то повезло и выплыть. Вовсе не за тем, чтобы спасти свою жизнь. Чтоб отомстить!

* * *

Войско славного воеводы Сирвида спокойно стояло себе километрах в трех от реки, дожидаясь установленного князем срока. Только что прошел теплый летний дождик, в чисто вымытом небе проглянуло солнышко, а где-то за рекой выгнулась цветным коромыслом радуга. Казалось, она была близко-близко, вытяни руку – достанешь.
Воины переминались с ноги на ногу и нервно шутили – ждали. Облаченные в чешуйчатые доспехи бояре, простые ратники в кожаных панцирях и коротких кольчужках доброй новгородской работы. Такие кольчуги ценились везде, ведь качественно и не очень дорого вовсе не то же самое, что дешево и сердито. Кто-то из лесных жителей и вообще обходился волчьей или медвежьей шкурой. Еще – увесистая дубинка, еще – короткое толстое копье – рогатина да широкий охотничий нож. Что еще нужно, чтобы громить тевтонцев?
Стояли воины. Разговаривали вполголоса, поглядывали в небо. Надоело уже ждать – а деваться некуда! Приказ кунигаса нарушать негоже.
Вдруг где-то за лесом, у реки запела боевая труба! Сразу же за ней послышался тревожный звук рога.
– Слыхал, батюшка-воевода? – молодой чернобородый боярин в щегольском плаще, накинутом поверх длинной двойной кольчуги, осмелился нарушить размышления Сирвида.
Воевода сидел на старом пне чуть в отдалении от воинов. Лишь его верный слуга в сером неприметном плащике был рядом, как и всегда.
– Слыхал, не глухой, – воевода спокойно пригладил свои вислые седые усы и, подняв голову, с прищуром взглянул на радугу. – Видать, заманили-таки немца в ловушку. Слава великим богам!
– Но ведь… там, может, и уже помощь наша нужна! – не унимался боярин. Молод был еще, горяч, в бой всей душой рвался.
Старый воин презрительно скривился и сплюнул:
– Ты на солнце-то посмотри, Айдас! Князь-то когда нам велел выступать? В полдень. А сейчас? Солнце-то едва от леса оторвалось. Не-ет, рано еще. Спугнем вражин – князь нас за это не похвалит.
Чернобородый молодец потупил взор: прав, прав был воевода, чего ж. Нетерпение больше детям да девкам к лицу, нежели молодому воину, тем более – не простому, а боярину, в дальних зарасайских лесах – почти что князю. Отошел Айдас-боярин, к людям своим зашагал. И правда! Время-то еще не настало.

– Батюшка-воевода, гонец от князя! – плосколицый Мантас, старший дозорной стражи, сообщил воеводе о гонце тайно, как и договаривались. – Я велел задержать, как ты и приказывал.
– Хорошо, идем, – Сирвид кивнул и, прихватив с собой слугу в сером плаще, зашагал следом за преданным ему воином. Мантас, как и сам воевода, тоже уже был немолод и не стоек в бою. Однако вполне годился для разного рода деликатных дел… таких, как сейчас.

Белобрысый юноша в легкой суконной куртке, какие обычно носили в лесу, переминался с ноги на ногу невдалеке от троих стражей.
– А, Вилмантас, – узнав, старый воин улыбнулся – несмотря на годы, память его подводила редко.
– Князь велел передать…
– Молчи! Молчи, парень, – сурово прикрикнул воевода. – Княжьи слова не для всех ушей сказаны. Иди вот, за мной. Расскажешь.
Вилмантас согласно закивал и следом за старым Сирвидом направился в росший неподалеку ельник. За ними отправился и служка в сером плаще. Так и надо было. Он же всегда при воеводе состоял.
– Ну, что сказал князь? – Сирвид резко повернулся, и гонец невольно отпрянул. В темно-зеленой мгле посреди сумрачных елей старый воин сильно напоминал Пикуолиса, зловещего повелителя подземного мира.
– Князь сказал – беда! – наконец, выдал Вилмантас. – Рыцарей очень много. Торопись, воевода! Скорее веди войско на подмогу.
– Что ж, скорей так скорей… – воевода развел руками и вдруг быстро спросил: – Что это у тебя на плече, на левом?
– Где?
Гонец повернул голову… Выскочивший из-за елки слуга ударил бедолагу ножом в шею! Ловко все проделал, парнишка не успел и вскрикнуть.
– Умеешь! – уходя, скупо похвалил Сирвид. – Тело лапником забросай. И нож от крови не забудь вытереть.
– Не забуду, – ощерился слуга вослед уходящему воеводе. – Как можно забыть?
Вернувшись к войску, старый воин уселся все на тот же пень, никому ничего не сказав.

Второй гонец появился, не слишком-то отстав от первого. Худющий, одни глаза, а на руках – цыпки. Его тоже придержал верный Мантас. И снова служка в сером плаще ловко и умело сделал свое черное дело. Убил так же, ножом в шею, чтоб не закричал. Оттащил к муравейнику да принялся деловито забрасывать тело лапником… Радовался! Уж больно нынче благоволили боги. Воевода-то ушел, а перстня на пальце мальчишки не заметил! Хороший такой перстень, богатый – серебряный, с плоским коричневатым камнем. Кажется, подобный сам князь носил… Ну, кто б ни носил, а нынче колечко сие хозяина сменило. Богатая, добрая вещь! Такую и продать можно… и подарить не стыдно, да.

Ровно в полдень, когда солнце засверкало над вершиной приметной сосны, воевода скомандовал выступление. Вот уж тут обрадовались все! Застоялись уже, заждались. Шли-ехали весело, с шутками, с прибаутками… особенно те, кто подальше от строгого воеводы.
Миновали лес, свернули, где надо, проехали мимо высоких лип, пробрались зарослями, вышли к реке… и замерли!
Весь берег был завален полураздетыми трупами. Рыцари забрали своих, а с литовцев кнехты сняли доспехи. Ну и одежду – у кого побогаче, да.
Старый воевода Сирвид опоздал, и что было с князем – неизвестно. То ли погиб Довмонт, то ли, что гораздо позорней и хуже, угодил в полон.

Так и вернулось войско в Утену, в нальшанскую землю. Рыцарей нагнать не смогли и князя своего потеряли. Полный бы вышел позор, коли б – тут как тут! – новый князь в Утене не объявился. Вернее, старый – Наримонт. Снова взял всех под свою руку, и с этим согласились все – и бывший король Миндовг, и Тройнат Жмудский. А что делать прикажете, коли Довмонта-князя нету! Сгинул, пропал князь – не похоронить, как положено, и достойной тризны не справить.

* * *

Парень был чем-то похож на д’Артаньяна. Вернее, на молодого Боярского в роли бесстрашного гасконца. Длинные черные патлы, небольшие щегольские усики и наглые зеленовато-карие глаза.
Приходя в себя, Игорь-Довмонт заморгал, пытаясь осмотреться.
– Ого! Да вы, кажется, пришли в себя, клянусь Святой Девой! – воскликнул «д’Артаньян» почему-то по-немецки. – Ишь, как вы шарите повсюду глазами! Судя по вашему плащу, вы доблестно сражались, мон шер ами.
Ну, точно – д’Артаньян! Даже вставляет в немецкую гавкающую речь изящные французские фразы.
– Весьма сожалею, что не познакомился с вами раньше, – сверкая глазами, продолжал болтать незнакомец. – Быть может, мы бы тогда сражались плечом к плечу. Ваши оставили вас нам, для лечения. Вы ведь с Эзеля, так?
– С Эзеля? – удивленно переспросил князь. Все же у него хватило ума говорить сейчас так же, как и его собеседник – по-немецки, вернее, на том диалекте немецкого языка, на котором разговаривало большинство рыцарей-тевтонцев. Впрочем, сейчас больше говорил этот, так похожий на мушкетера, парень. Прямо болтал без умолку, мешая немецкие слова с французскими.
– Я хотел сказать, вы из тех рыцарей, коих великий магистр Георг фон Айхштэтт прислал после завоевания Эзеля нам на помощь. Судя по перстням, вы – человек светский. Как, впрочем, я… Да-да, я лично следил, чтоб никто из этих бродяг-кнехтов не позарился на ваши кольца… Знаете, тут нужен глаз да глаз, и наш комтур, славный христовый рыцарь Гуго фон Штауфен, меня в этом поддерживает.
Фон Штауфен… Память историка Игоря Ранчиса услужливо подсказала: Штауфены – один из самых знатных германских родов. Этот Гуго, скорее всего – пресловутый третий сын… или – четвертый, или пятый… В общем, тот, кто при дележке наследства не получил ничего… кроме, может быть, кота в сапогах.
– Однако ваш щит утерян, и мы даже не знаем, кто вы? На вашей одежде никаких гербов нет… Ой! – не в меру болтливый «мушкетер» внезапно хлопнул в ладоши. – Прошу меня извинить, сир. Я совсем забыл представиться! Позвольте же… Шевалье Анри де Сен-Клер, рыцарь из Нормандии. Из той ее части, что примыкает к славному городу Кану! А славен он тем, что именно там жил когда-то знаменитый Гийом ле Конкеран, покоритель Англии и прямой потомок великого норманна Роллона.
Игорь прикрыл глаза… Гийом ле Конкеран… Что-то знакомое. Покоритель Англии… Господи – да это же Вильгельм Завоеватель!
– Я много слышал о славном герцоге Вильгельме, – с улыбкой промолвил князь. – Сам же я… из… из… из Англии.
– Из Англии?! – нормандец азартно шлепнул себя ладонями по коленкам. – Так вы говорите по-французски. Все английские рыцари говорят…
Ну, вот – приплыли! Честно говоря, с французским языком отношения у Игоря всегда были сложными. Когда-то пытался учить, да некогда стало. Помнил только, что в конце слов никогда ничего не читается, а также еще одно французское числительное запало в память. Почему-то – «девяносто шесть», произносимое буквально, как «четыре раза по двадцать, десять и шесть».
Черт! Надо было сказаться испанцем. Еще лучше – португальцем, каким-нибудь славным Бартоломеу Диашем! Что же, однако, делать-то? Как-то надо бы обставляться…
– Я… с севера, с севера я… там языков не знают…
– А! Так вы шотландец?
– Да… там жил… на самой-самой границе. Не англичанин и не шотландец… так…
– Это как мы, нормандцы! Не совсем французы и давно уже не норманны, – охотно поддержал шевалье. – Знаете, а вы провалялись здесь уже целых три дня! Ой… – парнишка снова сконфузился. – Совсем забыл узнать ваше славное имя!
– Меня зовут… Джером Клапка Дже… – Игорь пробормотал первое, пришедшее в голову, имя – знаменитого английского новеллиста-рассказчика.
– Жером? Жером из Клапхерна?
– Пускай будет – Жером, – махнув рукой, князь через силу улыбнулся. – Можете звать меня просто – Джей.
– Тогда я для вас – Анри. Рад, очень рад знакомству.

Довмонт (или, как его теперь звали, Жером, Джей) провалялся в лазарете замка Штеллин еще три дня. За ним ухаживали монашки, сестры из ближней обители, впрочем, легкое сотрясение мозга прошло само собой, а на синяк и здоровенную шишку на лбу князь не обращал никакого внимания. Гораздо нужнее сейчас было не выдать себя ничем, выжить и сбежать при первом же удобном случае. Таковой случай обещал представиться быстро: рыцари в орденских землях без дела не сидели, тем более все земли куршей были охвачены восстанием, а до них от Штелина не столь уж и далеко.
Кроме князя, в лазарете находилось еще трое рыцарей, из которых один – тяжелораненый – вскорости умер, двое же других быстро поправлялись и часто беседовали с «Жеромом» на всякие интересные темы. Большей частью речь шла о женщинах, и частенько – о павших, на этот счет рыцари могли балаболить часами. Хотя оба являлись Христовыми братьями и несли соответствующий обет. Говорить о женщинах – это был истинный грех, как и игра в кости, чем тоже активно злоупотребляли выздоравливающие. Втянули в это нехитрую забаву и Довмонта. Проиграв одно золотое кольцо, «Жером» покачал головой и сказал: «Хватит!» Это его волеизъявление вызвало у собратьев по лазарету приступ поистине гомерического хохота, поддержанного и светским шевалье Анри де Сен-Клером.
– Как бы только об этой нашей игре не узнал комтур, – запоздало предупредил один из рыцарей, некто брат Альбрехт из Гугенхайма. Если по-немецки – фон Гугенхайм. Его напарник, молодой брат Вольфрам, горячась, заявил, что предателей среди столь достойнейших и славных господ просто быть не может! Потому что не может быть никогда.
В ответ фон Гугенхайм наставительно поднял вверх большой палец:
– Бойся не рыцарей, брат Вольфрам. Бойся слуг. И всегда помни – стены тоже имеют уши.

На исходе третьего дня лазарет посетил сам комтур, Гуго фон Штауфен. Из тех самых Штауфенов, которые… Ну, об этом все знают. Худощавый, высокий, с бритым лицом и аккуратно подстриженными волосами, сей господин производил впечатление человека волевого и весьма неглупого. Приветливо кивнул рыцарем, он расспросил о самочувствия каждого из братьев, после чего присел в изголовье ложа, на котором лежал – вернее, уже сидел – князь. Довмонт-Игорь-Жером даже попытался встать, но комтур осадил его легким жестом:
– Сидите, сидите, брат. Я слышал, вы неплохо говорите по-немецки. Вам лучше?
Кунигас приложил рук к сердцу и растекся хвалебной тирадой, не забыв вознести хвалу святой Марии Тевтонской и лично руководству ландмейстерства Тевтонского ордена в Ливонии.
– Благодарите лучше Господа, нежели нас, – улыбнулся брат Гуго. Несмотря на белесый шрам над губой, улыбка его оказалась вовсе не зловещей, а скорее приятной. Умное, вполне себе интеллигентное лицо, зоркий взгляд светлых, глубоко посаженных глаз.
Вот взгляда-то Довмонт и опасался! Рыцарь вполне мог его узнать. Врага, с которым не так и давно бился не на жизнь, а на смерть! Сам-то князь ведь узнал своего соперника, правда, в основном – по приметному шраму.
– Знаете, любезнейший Жером, я где-то уже вас видел…
Кунигас вздрогнул. Вот оно, началось!
– Скорее всего, в Мариенбурге, вы ведь там бывали?
– Да, конечно, бывал.
– Ну, вот! Мы вполне могли встречаться, еще не зная друг друга. Постойте-ка… мне кажется, я даже запомнил ваш герб. Постойте-ка… – кусая нижнюю губу, комтур задумчиво опустил веки. – Ну да! Крест святого Георга! Червленый, на серебряном поле. Как у всех англичан, отправившихся в далекий поход во славу Христову.
– Да-да, – закивал князь. – Как у всех англичан.
– Ну, вот я вспомнил, – брат Гуго улыбнулся совсем по-дружески и тут же спросил, играет ли «уважаемый Жером» в шахматы?
– Играю, господин…
– Просто – брат Гуго. Тогда жду вас вечером после трапезы. Сыграем. Заодно расскажете мне про Эзель.
Про Эзель! Ага…
Про Эзель – Сааремаа – хитрый князь выспросил своего нового дружка – Анри де Сен-Клера. Оказывается, магистр Георг фон Айхштэтт отправил орденское войско на помощь братьям в Курляндию, вместе с небольшими силами и вспомогательными отрядами ливов, латышей и эстов двинулся в поход на остров Эзель, где местные жители выступили против крестоносцев. В конце зимы магистр по льду прошёл через пролив, отделявший остров от материка, и в битве под замком Кармелем полностью разгромил мятежников, принудив их к мирному договору, по которому Эзель полностью признал власть ордена.
Все это шевалье рассказывал весело и с такими подробностями, от которых просто захватывало дух! К примеру, рассказал, как шесть рыцарей запросто разогнали шесть сотен местных, потом долго говорил о каком-то видении – то ли о единороге, то ли еще о ком, а в конце своего захватывающего повествования поведал о страшной колдунье, явившейся на Эзель из жемайтских или куршских земель. Колдунья эта вызвала страшную бурю, неурожай и наваждение, рыцари ее поймали и хотели отправить на костер, но злодейка улетела прямо с костра на метле!
– Откуда же у нее метла-то взялась? – изумился «Джей». – Ведь на костре же.
– Ну, может, прибирались там, на площади, перед тем как жечь колдунью, – ничтоже сумняшеся ответствовал Анри. – Подметали. Вот и забыли метелку. А колдунья ее углядела и – хвать! Только ее и видели. Говорят, куда-то к нам полетела.
Довмонт только головой покачал, особенно после того, как выяснилось, что сам-то шевалье де Сен-Клер на Эзеле-острове никогда в жизни не был. Зато много чего слышал от несомненно заслуживающих доверия лиц! С их слов теперь и рассказывал.

Вечером, как и договаривались, «Жером» зашел в келью комтура, довольно обширную, но без всяких излишеств, из украшений – лишь распятие на стене между узкими окнами. Скудную меблировку покоев составляли лишь стол, два деревянных кресла, обликом напоминавшие букву «Х», длинная лавка вдоль глухой стены да изрядных размеров сундук. Судя по всему, на этом сундуке брат Гуго и спал.
Никакого разряда по шахматам Игорь-Довмонт не имел, хотя играть любил, особенно в детстве. Первую партию «Жером» проиграл вчистую, а вот вторую почти что выиграл, вызвав благосклонную улыбку партнера.
В ходе игры, конечно, разговаривали. Комтур с большим любопытством расспрашивал не только о походе магистра на Эзель, но и о жизни в Англии. Об Англии «славный рыцарь Жером» рассказывал довольно расплывчато, лишь в самых общих чертах поведав о йоменах, вилланах и всех прелестях феодально-барщинного хозяйства. Князь все боялся – а вдруг собеседник спросит его об английском короле? К стыду своему, Игорь-Довмонт на сей простой вопрос вряд ли бы ответил, поскольку кто там сейчас правил Англией, откровенно говоря – не помнил.
Зато про Эзель много чего рассказал. Со слов Анри, конечно. Просто убрал слишком уж явные россказни, зато про колдунью вспомнил.
– Она сбежала, я слышал, – усмехнувшись, фон Штауфен сделал ход королевской пешкой. – Кто-то даже говорит, будто улетела на метле. Но я в такие бредни не верю.
– Что же, по-вашему, ведьмы не могут летать на метле? – Джей задумчиво взялся за коня.
Комтур хмыкнул:
– Ведьмы – могут. Только она, та девчонка, не ведьма…
– Не ведьма?
– Не только ведьма, я хотел сказать, – быстро поправился крестоносный брат. – Но еще и гораздо хуже – лазутчица!
– Лазутчица?!
– Понимаете, друг мой, я давно уже слышу рассказы о некой рыжеволосой деве, что появляется в разных местах Куронии и Жемайтии… Съем вашу пешку, ага! – фон Штауфен убрал с доски фигуру и продолжил: – И там, где она – там мятеж! Там кровь и смерть, там возрождение самых поганых и гнусных обрядов. Говорят, что родители этой рыжей девы – мерзкие языческие волхвы! Слава Господу, их уже нет в живых.
Князь опустил глаза… Рыжая! Не та ли это медноволосая дева… Сауле, Солнышко! Ну да, там где она – там мятежи, восстания. Там громят немцев. Именно затем и отправил ее жмудский князь Тройнат. Сауле…
– Как много я бы дал, – между тем продолжал комтур, – чтобы схватить ее. О, в подвале пыточной башни она многое бы рассказала! Запела бы, как канарейка, не сомневайтесь, мой друг. Брат Хельмут – есть у нас тут такой – большой мастер развязывать языки.
Брат Хельмут – так звали штеллинского палача, весьма искусного в своем деле. Об этом Довмонт знал, правда, лично еще не был знаком с сим достойнейшим персонажем. Правда, видал пару раз. Ничего особенного – обычный монах в серой, подпоясанной простой веревкой сутане. Плотненький, краснощекий, нос картошкой. Даже, кажется, слишком уж суетлив.
Девчонка же – точно Сауле! Она!

– Вы будете ходить, друг мой?
– А что, уже мой ход?
– Ваш, ваш. Что-то вы не о том думаете, славный Жером!

На следующий день князь уже достаточно оправился для того, чтоб всерьез задуматься о побеге. Собственно, и не о побеге даже. Никто его тут не охранял и свободу не ограничивал. В самом деле – не пленник же! Так что оставалось просто выйти из замка… даже лучше – выехать на коне, взяв на конюшне добрую разъездную лошадь. Выбраться из замка да поехать себе на юг, в родные края. По пути, правда, могли напасть, одинокий путник – легкая добыча. Выскочат, навалятся толпой – и мечом взмахнуть не успеешь. Даже можно и не наваливаться, просто подстеречь в удобном месте да послать из-за кустов стрелу.
При всем при этом приходилось рисковать – деваться некуда, не в замке же этом сидеть? Правда, к путешествию нужно было хорошо подготовиться. Взять лошадь из замка – так разволнуются уже к вечеру, возможно, вышлют отряд на поиски пропавшего рыцаря. Значит, что же – пешком? Однако далековато.
Впрочем, на пальцах князя сверкали три перстня – один золотой и два серебряных. Их, верно, можно было бы выгодно продать… или сразу обменять на доброго коня и провизию.
Размышления Довмонта прервал ворвавшийся в лазарет Анри.
– Радуйся, друг! – с порога завопил шевалье. – Завтра выступаем в поход! Жемайты вновь выступили против ордена. Вчера на перевозе убили трех рыцарей и двух торговцев. Завтра! Мы выступаем уже завтра! Накажем проклятых язычников, разрушим их капища… Повоюем во славу Христа!
– Постой-ка, – кунигас живенько поднялся с ложа. – Уже завтра, говоришь?
– Да! – закивал нормандец. – Завтра! А сегодня у перевоза будет торг. Ярмарка, понимаешь? Торговцы уже разбивают шатры. У тебя остался лишь меч да кольчуга, дружище Жером! Идем. Купишь себе копье, щит и шлем. И даже, может быть, доброго коня. Двух твоих перстней, думаю, на это все хватит. Ой! – Анри вдруг смутился. – Прости, если вдруг обидел тебя, друг. Может быть, перстни тебе очень дороги. Тогда, конечно…
– Пошли, – вскочив на ноги, рассмеялся князь. – Что-нибудь да купим.

Близ замка, сразу за рвом, торговцы уже устраивали ряды, ставили шатры, сколачивали прилавки. На реке причаливали к пристани большие добротные лодки. Не лодки, а целые корабли! Чего там только не было! Шелковые и парчовые ткани, дорогая посуда, вино, роскошно вышитые плащи, перья для шлемов – все то, что прямо запрещал братьям-рыцарям строгий устав ордена. Однако же устав касался только рыцарей-монахов, что же касаемо ливонских вассалов, гостей и наемников, то тем ничто не мешало предаться роскоши. Разве что отсутствие серебра в кошеле.
Последнее как раз относилось к Анри, и «достойнейший английский рыцарь Джером из Клапхерна», пожалев своего приятеля, первым делом продал один из перстней первому попавшемуся меняле из славного города Риги.
Когда в притороченной к поясу суме звонко зазвенели монеты, князь хлопнул Анри по плечу и весело улыбнулся:
– Ну, что? Неплохо бы промочить горло, мой юный друг?
– Чего-чего промочить?
– Говорю, где здесь можно выпить?
Нормандец озадаченно покрутил головою:
– Думаю, во-он там, у леса. Видишь – шатер? С чего бы его так далеко ставить?
– Действительно – с чего?
– А с того, что правила ордена очень уж строгие, – со знанием дела продолжал шевалье. – Братьям-рыцарям нельзя употреблять хмельное, стремиться к роскоши и все такое прочее. Вот комтур и приказал поставить корчму где-нибудь подальше, не на глазах. Чтоб вольнонаемные братья, бескорыстные защитники Христовой веры… ну, такие, как мы с тобой, могли бы позволить себе немного расслабиться.

Расслабились нормально. Усевшись под тенистым пологом шатра, друзья и сами не заметили, как охоботили полбадьи вкусного рижского пива и попросили еще. Князь-то еще ничего – что слону дробина, а вот нормандца понесло. Поначалу он все хохотал да травил всякие пошлые байки, а потом как-то резко осунулся и замолк.
– Ты чего? – заглянув другу в глаза, участливо осведомился Игорь. – Плохо тебе, да? Так иди, поблюй. Кусты – вон, рядом.
– Угу… – шевалье тяжко вздохнул, глянул исподлобья. – Знаешь, Жером, ты хороший человек! Я рад, что мы друзья, да. И… и хочу тебе рассказать кое-что.
– Ну? – согласно кивнув, кунигас подвинулся ближе. – Хочешь, так расскажи, пожалуйста.
– Помнишь, ты вчера говорил мне про рыжую ведьму? – Анри зачем-то оглянулся по сторонам и понизил голос до шепота. Напрасно! Все, кто сидел в шатре, были заняты болтовней и поглощением пива, не обращая никакого внимания на соседей.
– Про рыжую? Ах, да, брат Гуго мне про нее говорил.
– Завтра мы можем ее поймать, – так же шепотом продолжал рыцарь. – За тем и едем.
– Вот как?
– Да, про рыжую в замке все говорят… Но ты знаешь, я бы очень не хотел, что ее поймали!
Князь хмыкнул:
– Так любишь ведьм?
– Нет. Просто… она меня как-то спасла от ужасной и мерзкой смерти. Эта рыжая девушка… если эта ведьма и есть та, о которой я думаю. Понимаешь, я не хочу оставаться неблагодарным, мой друг! Даже – по отношению к язычникам… к язычнице.
Так-та-ак… – подумал князь. Так вот кому Сауле и Кестус помогли сбежать! Спасли от жадных лап жрецов… от ужасной и мерзкой смерти.

* * *

Язычники укрылись за холмом, в лесах и болотах. Трясина считалась непроходимой, но комтур Гуго фон Штауфен нашел проводников. Местных, за хорошие деньги. Если хорошо поискать, предатели найдутся везде.
Коней и лишнее вооружение оставили на опушке леса под надежной охраной. По болотной гати рыцари и кнехты продвигались пешком, вслед друг другу. Первым шел проводник – высокой парень с красивым лицом и роскошными золотыми кудрями. Жмудин, нареченный в крещении Отто. Своих прежних богов он презирал, лесных жителей – тоже, и мечтал открыть тележную мастерскую где-нибудь в Риге или Дерпте. На это нужны были деньги, часть которых Отто уже заработал, служа ордену в Штеллине, и часть обещал комтур. Божий рыцарь Гуго фон Штауфен, наверное, был единственным человеком, кому вообще доверял проводник. Впрочем, в этом он вовсе не был одинок, комтуру верили все – и сей славный рыцарь этого вполне заслуживал.
Комтур шагал следом за проводником, а уже за ними – все остальное крестоносное воинство: рыцари и кнехты. В числе других чавкали по болотной жиже и «Жером» с Анри де Сен-Клером. Князь приоделся, купив на ярмарке роскошную накидку-сюрко – ярко-зеленую, с вышивкой. На ней еще нужно было вышить герб нового владельца, но с этим пока не успели. Еще был куплен конь – сильный, но достаточно спокойный вороной жеребец по имени Гонда – ныне оставленный вместе с остальными лошадьми на опушке. Утерянный в битве меч князя подобрал с поля боя все тот же Анри, правда, Довмонт сие оружие не узнал… но и не отказался, покупать новый было бы слишком дорого. Хороший надежный клинок, мощное перекрестье-гарда, круглое навершие с выбитым на нем крестом – и больше никаких украшений. На светлом, заостренном на конце лезвии, длиной чуть больше метра, проступали едва заметные латинские буквы – имя мастера или девиз прежнего владельца, бог весть.
Вместо пробитой местами кольчужки князь, по совету своего нового дружка нормандца, справил роскошный кольчужно-бригантинный доспех, обеспечивающий куда более сильную защиту, чем просто кольчуга. Бригантиной именовался доспех из металлических пластин, наклёпанных на суконной или стеганой льняной основе. К ней прикреплялись кольчужные рукава, ну а защита ног надевалась отдельно. Далеко не у всех крестоносцев имелись такие доспехи. Многие носили длинные двойные хауберки, а некоторые просто надевали поверх кольчуги нагрудники или жилетки – те же самые бригантины.
Рыцарский щит к описываемому времени, в связи с улучшением защитных качеств доспехов и появлением полностью закрытых шлемов, существенно уменьшается в размера. Клиновидной формы, без умбона, он напоминал обрезанный сверху каплевидный рондаш. Теперь ведь рыцарям больше не было нужды прятать лица за щитами – дело спасал глухой бочкообразный топфхелм.
Щита, называемого нормандцем – тарже, кунигас так и не купил, нужно было заказывать, а времени не оставалось. Пришлось с разрешения комтура позаимствовать в замковом арсенале и щит с черным крестом на белом фоне, и длинное ясеневое копье, годное для таранного удара. Шлем у князя оставался свой – округлый, с полумаской и бармицей, однако Довмонт все же предпочел обменять его на топфхелм, опасаясь, что славный комтур запросто сможет опознать по шлему своего недавнего врага. Ведь это же с ним, с братом Гуго фон Штауфеном, князь скрестил меч в недавней битве!
Чавкала под ногами болотная жижа, сверху, сквозь тоненькие серовато-желтые облака жарило солнце. Кругом расстилался весьма тоскливый пейзаж: зыбкая трясина, покрытая бурой и зеленой ряской, кочки, чахлые деревца. Кое-где посреди болота виднелись острова, поросшие высокими соснами и елью. Когда сложенная из жердей и мелких бревен гать приводила путников к такому острову, все бурно радовались, и комтур объявлял привал. Можно было присесть, растянуться в траве, восстанавливая силы. Так и делали, только было запрещено шуметь. Петь песни, орать… даже разговаривать – и то разрешалось только вполголоса.
Сам брат Гуго тоже так делал, когда расспрашивал Отто о дальнейшем пути. Князь все хорошо слышал, невидимый из-за ствола толстой кривой сосны, в который, присев, упирался спиною. Щегольское сюрко «Жерома» наверняка испачкалось липкой янтарной смолой, однако заботиться об одежде – это было бы не по чести. Пускай простолюдины за свою одежку переживают, всякие там лавочники. И что с того, что гербовая накидка так дорого стоит? Специально за тем и куплена – разодрать в первой же схватке! Вот это по-рыцарски.
Анри де Сен-Клер, улегшись рядом в траву, задремал, как и многие крестоносцы, уставшие от долгого перехода. Князь тоже подремывал… да вполуха слушал.
– Я так полагаю, у конца гати должны быть дозорные. Так, Отто? – приглушенный, с хрипотцой, голос комтура был вполне узнаваем.
– Может быть, и так, господин. А, может быть, и нет, – на полтона выше отозвался проводник. – Здесь ведь обычная деревня. Ее не охраняют – болотные тропинки ведомы только избранным. Я – ведаю, я ведь охотник… был.
– И все же я бы на их месте выставил хоть кого-нибудь, – упрямо молвил фон Штауфен.
Отто согласился:
– Да, если там войско мятежников, то могли. Если там есть воеводы. Если же одни старейшины – они и не подумают ничего подобного делать. Просто в головы не придет.
– Получается раз на раз, – тихо промолвил брат Гуго. – Думаю, они поставят кого-то из деревенских… из молодых. Отто! Нам надобно их заметить!
– Заметим, – предатель звонко причмокнул губами. – Я сам проберусь – травинка не шевельнется.

Так все и вышло. Часам к пяти пополудни грозное крестоносное воинство миновало гать, никем не замеченное. Правда, пришлось немного подождать на узком небольшом островке, густо поросшем черноталом и вербой. Ждали совсем недолго, уже очень скоро с гати донесся громкий крик выпи. Два раза. Пауза. Затем еще – раз. Условный сигнал.
– Вперед! – обернувшись, комтур махнул рукою.
Звякнули кольчуги. Чавкнула под ногами бурая болотная жижа. Снова трясина, снова зыбкая гать… правда, на этот раз переход закончился быстро. Еще издали был заметен росший впереди высокий могучий лес, тянувшийся без конца и без края. Вот это уж точно – не остров. Матерая, враждебная немцам земля!
В густой траве, слева от трясины, лежал мертвый мальчик с перерезанным горлом. Белобрысый, смуглый от загара, босой. Как видно, это и был дозорный. Плохо укрылся… или просто Отто – охотник. Быстро нашел.
Равнодушно миновав тело, рыцари расположились на ночлег на первой же полянке близ небольшого студеного ручейка.
– Теперь надо быть очень тихо, – негромко предупредил предатель. – Деревня недалеко.
– Мы выступим утром, – фон Штауфен почесал шрам над верхней губой. – Сразу же на рассвете и начнем. Жемайты могут послать гонца за подмогой…
Однако войска князя Тройдена далеко… а Миндовг – еще дальше.
Комтур уже не спрашивал – говорил сам с собой, рассуждал… а потом вновь спросил, резко повысив голос:
– Откуда может прийти помощь?
– Из соседних деревень, – эхом откликнулся проводник. – Не так много, но…
Мгновенно проанализировав и оценив возможную ситуацию, командир крестоносного воинства решил оставить у гати засаду. Двух рыцарей и дюжину кнехтов. Рыцари тянули жребий – не очень-то кому хотелось сидеть в комариной глуши, когда их боевые товарищи будут предавать огню и мечу мятежную деревню. Битва это всегда радость, а также – возможная добыча. В жмудской деревне, конечно же, небольшая, но все-таки. Мед, хлеб, быть может, и брага – после славной сечи даже строгий штеллинский комтур позволял немного расслабиться орденским братьям. Насладиться плодами победы можно было и им, не только светским рыцарям, типа шевалье де Сен-Клера. Пиво, брага… и, конечно, женщины! Сладкие жмудские девки – почему бы и нет? Правда, это шло вразрез с уставом ордена и со строгими правилами крестоносной морали, но… Все же – военный поход! Да и природа брала свое, несмотря на посты и молитвы.
Не повезло Жерому. Жребий пал на него и на еще одного рыцаря из светских, молчаливого увальня откуда-то из Швабии.
– Ничего, братья! – подбодрил комтур. – Мы обязательно вышлем вам смену. Однако же не смыкайте глаз.

Ночь прошла спокойно и тихо. Лишь надоедливо зудели комары, да со стороны болота исходили какие-то странные звуки. Что-то булькало, пыхтело, стонало. Тем не менее подавляющее большинство рыцарей и кнехтов не обращали на все это никакого внимания. Спали. Дрыхли, как младенцы, кто в шатрах, кто в шалаше, а кто и на голой земле, набросав веток и мха да подстелив под себя плащ.
Правда, некие братья невдалеке от шалаша «Жерома» яростно отбивались от комаров сорванными с березы ветками, да еще кто-то рядом храпел так, что, казалось, пригибались даже деревья.
Не спалось и «Жерому», сиречь – Игорю. Он даже не мог себе представить, что было бы, если б не счастливый случай со жребием. Злая языческая воля, вне всяких сомнений, взяла бы в его сознании вверх, вырвалась бы наружу, обратив разящий меч против своих недавних соратников. Так и было бы… Но пока верх удавалось одерживать аспиранту… Игорю… Даумантасу, Довмонту. Кстати, именно Довмонт участвовал в заговоре против Миндовга! То есть еще будет участвовать. Может, отсюда и проклятье? Да, очень может быть, очень…
Всех подробностей заговора Игорь, увы, не знал – не успел поискать информацию. Помнил только, что такой заговор был, и даже Миндовг там погиб… кажется. Заговор! Так, может быть, если не участвовать в нем, если не трогать Миндовга – то не будет и проклятья? И тогда в далеком будущем останутся в живых сестры, Лаума и Лайма, будет жить Ольга и – а чем черт не шутит? – родная мать? Странное выходит будущее… Игорь такого не знал.

Утром все поднялись на удивление быстро и слаженно. Впрочем, чему удивляться? К походной жизни были привычны все. Не поднимая лишнего шума, крестоносцы сразу же выступили в путь, исчезли ведомые предателем Отто по узким лесным тропкам. Князь же и его новый сотоварищ, швабский увалень Клаус фон Бухгольц, прихватив собой полдюжины кнехтов, принялись деятельно организовывать укрытие, так, чтоб со стороны болота, с гати, у леса не было видно никого. Никого… и ничего подозрительного.
Убиенного мальчишку еще вчера бросили в трясину – чтоб не гнил да не привлекал лесную живность, охочую до сладкого протухшего мясца. Клаус, похоже, был из тех, кто знал крестьянский труд – самолично вырубал в лесу осинки, ломал лапник, сооружая нечто вроде замаскированного убежища – шалаша.
Выпал удобный случай уйти. Сейчас или чуть погодя, ближе к ночи. Уйти… Ага! И шагать по трясине, не зная броду? Или по лесу – не зная троп. Это же не парк, это непролазная чаща, к тому же – абсолютно незнакомая, чужая! Величественные дубы, грабы, сосны. Огромные – с три стога кронами – липы. Густейший подлесок, мхи. Даже днем сумрачно и как-то гибло, так, что разговаривать хочется лишь благоговейным шепотом. Вот уж поистине – его величество Лес! Не зная дорог, не выберешься, так и пропадешь, сгинешь.
Если бежать, то… Нет, не сейчас. Сейчас разве что жизнь самоубийством покончить. Для язычника в том позора нет, наоборот – уважение. Только кто же тогда дела будет делать? Кто?

Дозорные расположились чуть выше шалаша, невдалеке, под сенью величественных грабов и лип. Густой подлесок давал врагам мало надежды раньше времени обнаружить засаду. Еще следовало помнить, что жители разоряемой деревни вполне могли спасаться бегством на болоте, кинуться именно в эту сторону, к гати. Так что нужно было быть готовым действовать на обе стороны.
С делами управились быстро, еще даже солнце как следует не взошло, лишь первые лучи его позолотили вершины деревьев. Сразу же защебетали птицы, откуда ни возьмись, появились разноцветные бабочки и синие стремительные стрекозы.
– Хорошо – дождя нет, – негромко вымолвил кто-то.
Клаус согласно кивнул:
– Хорошо.
Мокрые от росы, все с нетерпением ждали солнышка, когда оно, наконец, покажется в небе, одарив светом и теплом. Да уж, скорей бы…
– Чу! – один из кнехтов, тощий, с усыпанным веснушками лицом, вдруг насторожился и ткнул пальцем в лес, в ту сторону, куда ушли крестоносцы.
– Слышите?
Игорь прислушался… и почти сразу уловил доносившиеся из-за леса крики. Похоже, битва уже началась… вернее, не битва, а избиение, жемайты ведь никакого нападения не ждали. Впрочем, может быть, они всегда ждали нападения. В любой день и час, в любую секунду…
– Началось, – хмыкнув, Бухгольц строго взглянул на кнехтов. – Будьте готовы, парни.
Он как в воду глядел! Не прошло и пары минут, как из зарослей на тропу выскочило сразу шестеро! Трое дюжих парней и три девушки с распущенными по плечам волосами. Вернее, три женщины, не так-то они были и молоды – «Жером» разглядел это, как только беглецы оказались рядом.
Странная компашка! Из оружия только ножи, зато у всех шестерых, да у одного из парней – рогатина с длинным листовидным острием и толстым древком. Одеты в какие-то балахоны, на шеях – ожерелья из мелких птичьих или змеиных – черепов… Жрецы! Языческие жрецы… и жрицы. Криве и вайдилутес.
– Стоять! – поднимаясь, громко выкрикнул Бухгольц.
Выкрикнул… и тут же словил нож в горло! Его метнула одна из жриц, настоящая фурия с крючковатым носом и подведенными углем бровями. Метнула, не останавливаясь, и даже не оборачиваясь на бегу – просто на крик.
Славный швабский рыцарь схватился за горло и захрипел, оседая на землю. Кто-то из кнехтов подхватил его… нож полетел и в кнехта! Парень вовремя среагировал, подставив умирающего рыцаря, заслонился им, как щитом. Зато двое других – не успели…
– Арбалеты! – приказал «Жером». – Живо!
Всего два самострела и было. Две короткие стальные стрелы нашли свои жертвы – двух молодых криве – жрецов. Литовские весталки вайдилутес пронеслись мимо, к болоту…
– Догнать! – закричал Игорь и, выхватив меч, бросился на подскочившего к нему врага – здоровенного парнягу с рогатиной.
Наверное, спасло то, что Даумантас, похоже, не очень-то жаловал жрецов. Мало того что не жаловал, но и откровенно ненавидел.
Отбив первый удар клинком, князь резко уклонился от следующего. Рогатина против меча… бедный меч!
Жрец вновь совершил выпад, желая поразить противника в грудь. Наверное, бригантина бы выдержала… а, может, и нет, кто ее знает? Довмонт не стал рисковать, подставляя под вражеское копье грудь. Отпрыгнул в сторону, спешно подобрав брошенный в траве щит. Ну вот! Так-то лучше будет.
От полученного могучего удара щит разлетелся на куски! Буквально вдребезги, Игорь даже не знал, что так бывает.
И снова – рогатина против меча. Озлобленный, похожий на быка, парняга – языческий жрец. Двое кнехтов по приказу «рыцаря» бросились в погоню за вайдилутес, две убито, еще двое оставались здесь… Впрочем, уже не оставались. Стонали, валяясь в кустах, – кто-то достал их стрелами. Весталка! Та самая жрица – старая крючконосая фурия – притаилась с луком за высокой сосной и ждала, ведьма поганая, выжидала!
Князь чуть отступил влево, потом закружил, стараясь все время держать жреца меж собою и фурией. Хотя пока в этом особой нужды не было, весталка вряд ли бы стала стрелять в сражающихся, рискуя поразить своего.
А вот нет! Все-таки послала стрелу… едва не зацепив здоровяка-жреца за щеку. В это момент князь и нанес удар… укол – длинным выпадом, упав на правое колено… Достал! Достал-таки… Поразил противника в живот.
Выронив копье, молодой криве схватился за рану руками, стараясь затолкнуть обратно выползающие кроваво-сизые кишки… И получил меж лопатками стрелу! От своей же.
Да, наверное, жрица была права, избавляя бедолагу от страшных мук. Как бы то ни было, а «Жером» поспешно укрылся за первой попавшейся елкой. Туда и угодила стрела, задрожала, злобно и даже с каким-то привкусом самого извращенного эротизма. Словно бы испытывала оргазм.
Далековато сосенка, не добежишь. Опушка леса, вполне открытое место.
Арбалет! Даже целых два. Где-то они здесь, в траве… должны бы валяться. Вжавшись в траву, князь пополз по-пластунски… уж как мог, в доспехах… Его маневр заметили. Стрела пропела над головой.
Быстрей! Быстрее. Вот где-то здесь были кнехты… вот они – мертвые тела. А вот и арбалет! И колчан… Подхватить все. Теперь – в заросли, лежа тетиву не натянешь.
Снова ползком, в доспехах, прижимаясь к матушке земле, пригибая голову… Черт! Надо было надеть топфхелм… ага, тогда бы вообще ничего не увидел!
Стрела вонзилась в землю прямо перед «рыцарем». Так… Пока эта дура натянет тетиву… Рывком! Бегом! Живо! Как можно быстрее… и еще быстрее.
Князь вскочил на ноги и понесся к лесу, петляя, словно заяц. Бригантина, кольчужные рукава и штаны движению мешали мало… зато арбалет и колчан со стальными стрелами-болтами – очень.
Одна стрела… другая… третья…
Две отскочили от доспехов, третья пролетела мимо. Вот и заросли! Наконец… Натянув зубчатой кремальерой тетиву, князь наложил стрелу и осторожно прицелился, дожидаясь, когда фурия высунется из-за сосны. Ага! Вот высунулась, поводила натянутым луком, поискала глазами цель…
Не торопясь, плавненько, Игорь потянул спусковой крючок… Хладнокровно, как в тире. Не так тут было и далеко.
Стрела не прошелестела в воздухе и не просвистела – вжикнула! Момент, полсекунды… и жрица повалилась в траву, выпустив из руки лук! Туда и дорога.
Подобравшись к сосне, князь осторожно выглянул… Не такая уж и старуха, лет тридцать пять. Впрочем, по здешним меркам, конечно же, старуха. Моложавое, вполне еще миловидное лицо несколько портил лишь крючковатый – как клюв у совы – нос да узкие глаза-щели. Странно, но в них не было ненависти, скорее – недоумение, удивление даже. Да, жрица еще была жива, хотя, судя по выступившей на тунике крови, стрела угодила ей прямо в сердце.
Увидев князя, весталка протянула к нему руку и что-то прошептала. Игорь наклонился, услышав странное:
– Ты не здесь… не здесь. Ты – чужой. Тебя здесь нет.
Сказала – и умерла, устремив застывшие глаза в небо.

Проверив валявшихся в траве кнехтов, из которых, увы, не выжил никто, «Жером» со всей поспешностью зашагал к трясине. Побежавшие в ту сторону кнехты, слава Господу, оказались живы и даже не ранены. Что же касается жриц, священных девственниц вайдилутес, то одна из них валялась прямо на гати, насквозь пронзенная сулицей, другая же…
Другую кнехты уже успели раздеть и, отпуская смачные шуточки, сноровисто привязывали к дереву, явно намереваясь предаться похоти. Жрица кричала и пыталась вырваться, пока один из кнехтов не смазал ей по зубам. Молодое белое тело девчонки дернулось, выгнулось… и осело, проехав спиной по сосне.
– Это что у вас тут такое? – пойдя ближе, язвительно осведомился «достойнеший рыцарь из Клапхерна».
– Это? Это мы привязали колдунью… Пытать!
– И что же вы хотите у нее узнать, интересно? Похоже, эта ведьма уже не сможет ничего рассказать.
– Разговорим, господин! – кнехт довольно усмехнулся и пригладил усы. – Не извольте даже и сомневаться. Мы, к чести сказать, большие мастера развязывать языки. Ничуть не хуже Хельмута. Сейчас сами увидите… Сейчас мы ее… Эй, Макс, что стоишь? Помогай.
Второй кнехт, худее и явно попроворнее первого, засуетился, подхватил упавшее тело под мышки, да не удержался, полапал молодую упругую грудь, усмехнулся:
– А она ничего! Смачная.
– Господин Жером, вы первый в своем праве! – обернувшись, галантно предложил второй. В предвкушении сладкого плода усы его шевелились, словно у таракана.
– Ага, сейчас. Только доспехи сниму.
Игорь не знал, что и делать. Отказаться – неправильно поймут, а насиловать эту грязную бесчувственную девку сейчас что-то не очень хотелось.
– Думаю, сначала мы соберем оружие, – нашел выход князь. – Подготовим погибших к погребению, а уж потом… А ну-ка, живо! Да освободите ей путы – не видите, задохнется сейчас!
Девчонка уселась под деревом, согнулась, поджав к подбородку расцарапанные колени, сверкнула глазищами и застыла, не двигаясь и ничего не говоря. Нагая, мокрая, с растекающимся по скуле синяком. Князь даже не спрашивал, кто она и откуда. И так было ясно.
Хотя, если она жрица…
– Ты знаешь, кто я? – «Жером» наклонился к пленнице и заглянул ей в глаза.
Девчонка не среагировала, так и сидела, словно нахохлившаяся сова. Ждала, когда убьют. Или сначала изнасилуют, а потом уж убьют, так оно вернее.
– Ты? – верно, юная жрица углядела в серых глазах князя что-то такое, что заставило ее подать голос. – Ты спрашиваешь – кто? Я отвечу. Никто. Ниоткуда.
– Откуда ты…
– Смотри! – сверкнув глазищами, неожиданно выкрикнула дева, указывая кивком куда-то на болото. Князь непроизвольно оглянулся…
В ту же секунду девчонка резко выпрямилась! Словно сжатая пружина, словно свернувшаяся в кольца змея! Прыгнула, сбив рыцаря с ног, и тут же выхватила у него из-за пояса кинжал… Который тут же и вонзила… себе же в живот, чуть пониже пупка!
– Аустра… Аустра, я иду к тебе… я…
Страшная боль отразилась в глазах девушки, отразилась и тут же исчезла, уступив место непоколебимому спокойствию смерти. Она так и рассталась с жизнью – достойно, с улыбкой на устах и именем богини в сердце. Ушла гордой и неопозоренной. Чистой. Как и должна была уйти жрица.
К месту самоубийства запоздало прибежали кнехты, а за ними Игорь увидел рыцарей, довольных и гордых.
– Мы пришли вас сменить, эй! Ого… да тут и у вас весело.
Князь покачал головой:
– Да уж не скучно.

* * *

Когда «достойнеший рыцарь Джером из Клапхерна» добрался до жмудской деревни, там уже все было кончено. Селение оказалось большим – с полтора десятка домов, наполовину вросших в землю. Кругом выгоны, плетни, а на холме, в центре – небольшая, окруженная частоколом крепость. Выстроенная, как видно, недавно, она никак не хотела гореть, хотя крестоносцы упорно поджигали ее сразу в нескольких местах, подкладывая и хворост, и сено. Пламя то занималось, то вдруг гасло, и кнехты, ругаясь, вновь чиркали кресалом по железной пластине огнива.
Повсюду валялись трупы убитых, даже тяжелораненых еще не успели убрать. Орденские братья с дубинками в руках внимательно осматривали всех. Своих оттаскивали в сторону, чужих – добивали дубинками прямо на месте. Ловко у них получалось: бум! – и только мозги по сторонам. Что и сказать – умельцы!
Раненные легко, те, кто мог идти сам, толпились у крайней избы, за плетнем – там было устроено что-то вроде полевого госпиталя-лазарета. Именно туда и направился «Жером», предварительно доложившись в «штабной избе» комтуру. Искал приятеля. Анри де Сен-Клера. Того что-то нигде видно не было, и князь уже начинал тревожиться… хотя, казалось, какое ему дело до ушлого нормандца? А вот, поди же ты, сдружились…
– Нормандца? Нормандца не видали? Нет…
Не было славного рыцаря Анри ни среди раненых, ни среди мертвых. Последнее как-то обнадеживало, хотя…
– Не видели Анри? Ну, темненький такой, молодой. Не, не кнехт. Рыцарь. Золотые львы на гербе.
– Золотые львы, говоришь? Слушай, случайно не этого парня я видел у озера? Тут озеро рядом, он там и сидел. Ну, точно – со львами. А вот лица я не видел. Он ко мне спиною сидел. Но точно – рыцарь. Правда, не орденский брат.
Озеро…
– А где, говоришь?
– Да вон, вдоль гумна по тропке.
Знать, местные выращивали пшеницу или рожь. Раз имелись у них и гумна, и овины, и риги. Места для обмолота, сараи для хранения снопов и зерна, срубы… Не совсем дикие. Даже очень… Тьфу!
Проходя мимо вкопанного на окраине деревни идола, Игорь наткнулся взглядом на три детские головы, аккуратно положенные рядом. Головы без тел, отрубленные или отрезанные. Жертвы! Собственных детишек не пожалели язычники. И, как оказалось, зря.
Анри де Сен-Клер и впрямь сидел на берегу дивной красоты озера, примостившись на плоском сером камне. Рыбу не ловил, не пускал по воде «блины»-камешки, просто так сидел – в задумчивости. Увидев князя, обрадовался, вскочил:
– Ах, Жером, как же я рад тебя видеть! Право слово, рад. Ну, рассказывай, как вы там, на болоте?
– Сначала ты расскажи. У вас-то тут, я смотрю, все куда веселее. Кстати, я тоже очень рад! – Игорь хлопнул приятеля по плечу, и тот, неожиданно побледнев, скривился от боли.
– Ты ранен? – хлопнул глазами князь.
Нормандец растянул тонкие губы в улыбке:
– Не сказать, чтоб ранен… Так, угостился по плечу дубиной. Просто соскользнула по шлему, и вот… Синячище – да-а, но, кажется, ничего не сломано.
– Кажется? Отведу-ка я тебя лучше в лазарет. Вот прямо сейчас. Пошли!
– Пошли… – рыцарь пожал плечами… вернее, только попытался пожать и вновь скривился. Видать, удар шевалье схлопотал изрядный!
– Ничего-ничего, – утешил «Жером». – Ты еще молодой, если и перелом – так срастется. Только потуже забинтовать надо, да.
– Знаешь, друг, – отойдя от озера, нормандец замедлил шаг. – Помнишь, я как-то рассказывал тебе о своем чудесном спасении. О рыжей девушке и моем слуге, которые…
– О девушке – помню, о слуге – нет, – быстро оглянувшись по сторонам, настороженно протянул «славный английский рыцарь».
– Слугу убили, я видел его труп, – Сен-Клер понизил голос и с сожалением покачал головой. – Жаль! Девушка же попала в плен. Та самая, медноволосая, со шрамом над левой бровью. Я ее как-то спас от плетей…
– Ты не рассказывал!
– Забыл. Да, было дело. А потом она меня спасла, помогла бежать… Знаешь, думаю, она очень скоро попадет в руки брата Хельмута. И будет умирать… жутко и долго.
– Понимаю, – сухо покивал князь. – Рыжая со шрамом, говоришь? Знаешь, похоже, и я ей обязан.
– И ты?!
– Да… Потом как-нибудь расскажу, сейчас же…
Приятели уже никуда не шли, остановились меж орешником и кленовой рощицей, там и вели беседу.
– Жаль будет, если она погибнет так страшно, – Игорь задумчиво покачал головой.
– Вот-вот! Жаль.
– С другой стороны – она языческая жрица, враг Господа нашего и наш враг.
– И это правда…
– Как добрые католики, мы не можем ее освободить…
Анри сверкнул глазами:
– Да, да! Конечно, не можем. В этом-то вся и штука.
– Не можем освободить… но можем убить! – жестко закончил князь.
– Убить?
– Да! Убить быстро, и тем избавить ее от невыносимых мук. Стрела, нож… об этом надо думать, и поскорей. Кстати, убивать буду я.
– Ты? – шевалье де Сен-Клер искренне удивился. – Но… но почему, друг? Ведь я же…
– Я обязан ей не менее, чем ты, славный Анри, – тихо промолвил Игорь, отламывая кленовую ветку – отгонять надоедливых комаров. – Тем более потом я сразу исчезну. Никто никогда меня не найдет.
– Исчезнешь? Как это?
– Уеду домой, в Англию. Давно уже собирался, да вот задержался чуток.
– Я бы тоже уехал, – Сен-Клер неожиданно улыбнулся и запрокинув голову, посмотрел в небо. – Только вот поднакоплю побольше деньжат. Меня ведь дома никто не ждет.
– А меня – ждут, – Игорь опустил глаза и махнул веткой. – Поэтому я – убью. И сразу уеду.
– Ты сильно рискуешь!
– Знаю. Но ты же поможешь мне, так?
– Помогу. Клянусь всеми святыми!
– Тогда слушай, что делать…

* * *

Славный комтур Штеллина, крестоносный брат Гуго фон Штауфен лично подсчитывал добычу, коей оказалось не так уж и мало. Кроме пленных – рабов, – еще и бочонки топленого сала, мед, воск, орехи, сушеные лесные фрукты и ягоды – и все это в изрядном количестве! Весьма неплохой прибыток к запасам замка. Вот только как это все вывезти? По болотной-то гати.
– Часть понесем сами, часть – пленные, – вслух рассуждал Штауфен. – Что не унесем, то сожжем, уничтожим.
– Господин комтур…
– В первую очередь – сало, орехи…
– Господин комтур!
– Чего тебе? – командир крестоносцев недовольно обернулся на зов. Сей достойнейший рыцарь очень не любил, когда его отвлекали. Тем более от такого важного дела!
– Я думаю, нам пригодится одежда этих язычников, святейший брат, – поклонился нормандский рыцарь Сен-Клер.
Фон Штауфен удивленно приподнял брови:
– Одежда? Зачем?
– Льняные женские рубахи можно разрезать на бинты и перевязывать раны. Брат Хельмут как-то говорил, что так можно. Правда, не все рубахи подходят. Кстати, неплохо бы его позвать…
– Ну… позови, ладно… И не отвлекай пока, ладно?

Штеллинский палач брат Хельмут приспособил под пыточную старую ригу на самой окраине деревни. Обычный, чуть покосившийся от времени сарай с круглой печью и высоким глинобитным полом предназначался для молотьбы и сушки снопов. Сейчас же, в июле, молотить и сушить пока было нечего, и ригу, судя по четырем скамейкам, использовала молодежь для своих посиделок. В хорошую погоду местные парни и девушки, верно, собирались у озера, а вот в дождь как раз здесь. Если слишком сыро, можно было и печку разжечь: в углу валялись растопка и хворост.
Все это сейчас сильно пригодилось палачу. И печь, и растопка, и хворост. Он даже послал кнехтов принести еще дров, имеющихся могло не хватить. В огне, а точнее сказать, на углях, брат Хельмут собирался раскалять пыточные инструменты, в первую очередь – длинные каленые иглы. Нужно было срочно проверить всех пленных девок – не ведьмы ли? Раздеть да поискать родинки, в родинку раскаленную иглу и воткнуть. Заорет ежели девка – знать, не худая, будет молча терпеть – ведьма. Таких срочно утопить в озере, дабы колдовством своим славному крестоносному воинству не навредили.
Кроме того, в плен к орденским братьям попали и настоящие, истинные ведьмы, не требующие особой проверки. Вина их был ясна и так – в мужской одежке сражались, многих кнехтов да рыцарей убили. Теперь нужно было лишь запытать этих мерзких тварей до смерти. Чтоб заклятые язычницы умирали в муках! Чтоб кричали. Чтоб отреклись, хотя бы под пыткою, от своих богомерзких идолищ!
Таких ведьм попалось три штуки. Все грязные, в мужских портках да рубахах – тьфу! Еще кольчуги на них были, да кольчугу кнехты стащили. Заодно хотели и остальную одежку стащить да потешиться, однако брат Хельмут все эти чаяния решительно пресек – некогда. Для потехи, чай, и другие девки есть, а эти – ведьмы! Их пытать надобно.
Все три сидели, связанные, в дальнем уголке за печкою – глазищами зыркали. Одна только привалилась спиной к стене, голову свесила. Осознала, верно, что ей грозит, испугалась. Оно и правильно, страх – он иногда великие дела делает.
Поглядел брат Хельмут на ведьм, ласково так поглядел, почти что любовно. Помощникам-кнехтам рукой махнул, давай, мол, тащи первую.
– Ну, хоть вон ту. Задумчивую.
Бросились кнехты… и тут же отпрянули.
– Брате святый! А она мертвая.
– И впрямь померла, что ли?
– Ну!
– Жаль. К диаволу душа ее нечистая угодила. Прямиком в лапы. Ладно, давай следующую.
Взяли девку. Притащили, да одежку сорвав, вздернули на дыбу – к самой крыше сарайчика загодя веревочные петли подвесили. Вот и ведьму на них подвесили, руки вывернули назад, потянули…
Выгнулась ведьмочка, округлив от боли глаза, закричала страшно – оно и правда, захрустели сутавчики-то, ага.
– Опустите пока… Ну, милая? Отрекаешься ли ты от божков своих нечистых?
– Перкунас вас всех убьет! – неожиданно заорала дева. – Всех! Всех! Всех! Покарай их, великий Диевас, затащи в свое царство, Пикуолис… Вей, ветер! Шумите, деревья!
– Упорная, – сложив руки на животе, спокойно резюмировал брат Хельмут. – А постегайте-ка ее, братья, кнутом.
Чуть вздернули дыбу. На цыпочках ведьмочка встала. И по белому телу – кнутом. Раз… Два… Четыре… Рубцы кровавые расползлись по спине, по бедрам и ягодицам, вспухли…
Пять… восемь…
Извивалась девчонка, слезами горючими исходила, кричала…
– Хватит пока… Ну, девица? Отрекаешься ли?
Ничего не сказала ведьма. Повесила голову, словно в мир иной отошла.
– На скамейку ее, – распорядился палач. – Да привяжите покрепче… Пила моя где?
Пила у святейшего братца была не простая – деревянная. Не деревья пилить – тела людские. Страшная, пыточная, пила!
Уселся Хельмут ведьмочке на ноги, провел рукой по животу – никаких чувств не испытывая. Ему больше мальчики юные нравились, но, надо отдать должное, с этим своим грехом брат Хельмут боролся – молитвы еженощно чел, постом частым себя умиротворяя. Или вот – пытал кого-нибудь. Помогало.
Встали два кнехта от лавки по обе стороны, за пилу ухватились:
– Начинать?
– Начинайте уже!
Рванула кожу пила! Яростно, словно акула – до крови!
Закричала дева жутко… и вторая, в углу, голос подала тоже:
– Отрекается она! Отрекается! И я с ней отрекаюсь.
Улыбнулся палач. Обернулся, погрозил пальцем:
– Ишь ты какая! Подожди, сейчас и твой черед придет.
– Отрекаемся мы!
– А поздно уже!
Повернулся брат Хельмут к помощникам, глянул строго.
– Ну? Чего ждете, лентяи?
Рвала пила кожу. Дробила кости. Хлынули из разорванного живота кишки, кровью запахло, дерьмом. Только не кричала уже дева, не дергалась. Умерла от боли. Бог прибрал. Или – боги.
– Преставилась ведьмушка. Аминь! Давайте другую.

Глава 6
Литва

Услыхав резко оборвавшийся крик, князь прибавил шагу. Неужели опоздал? Неужели все его хлопоты оказались напрасными, и Сауле уже ничем не помочь? Игорь-Довмонт оглянулся:
– Быстрей, Анри! Быстрей.
Приятели и так уже почти бежали, вот уже рядом совсем старая рига… и подозрительно-гнетущая тишина… и голоса. Глухие, недобрые… а вот – смех. Тоже какой-то злой, приглушенный.
Прячась за углом, кунигас хлопнул шевалье по плечу:
– Вон шанс – удачи!
Придав лицу выражение самой непреклонной важности, рыцарь де Сен-Клер распахнул дощатую дверь:
– Брат Хельмут? Наш славный комтур срочно требует вас к себе.
– Комтур? Меня? Да-да. Конечно… Эй, парни! Вытащите пока падаль да закопайте где-нибудь.
Следом за нормандцем в дверях показалась плотная фигура монаха в простой серой рясе, скромно подпоясанной обычной веревкой. Несколько одутловатое краснощекое лицо, нос картошкой – ничего демонического в облике штеллинского палача не было, разве что только голос, какой-то омерзительно тонковатый, почти как у скопца.
– Интересно, что нужно от меня славному брату Гуго?
– Хочет совета по поводу ведьм… или колдовства, – отмахнулся Сен-Клер. – Да он вам сам скажет.
Не успели монах с рыцарем свернуть за покосившуюся ограду, как из риги показались дюжие молодцы, тащившие окровавленный куль… вернее – завернутое в рогожку тело. Омерзительно пахнуло чем-то тухлым, кровь капала с рогожки наземь темно-красными крупными каплями. Мертвая белая рука – тоненькая, почти как куриная лапка – свесилась с рогожки, цепляясь за чертополох и колючие смородиновые кусты, усыпанные крупными, уже почти спелыми, ягодами.
– Тяжелая, змея! – едва не споткнувшись, сплюнул один из парней. – Не смотри, что худая. Хорошо Вайсу – сиди себе в риге, охраняй. А мы тут – эту… неужто закапывать будем?
– Ведьмы все тяжелые, – философски заметил его напарник. – А закапывать… Да ну ее к дьяволу! Отнесем к реке да бросим в воду… Ты половчей-то перехвати.
– Угу.
Прядь длинных грязных волос покойницы выпросталась наружу, цепляясь за кусты. Грязные, давно не мытые локоны… светло-русые, кажется… но точно не рыжие.
Значит, там, в пыточной, еще кто-то есть… И не забыть про охранника, Вайса.
Князь не успел снять доспехи. Кольчуга и бригантина из железных пластин, хотя и весили килограммов пятнадцать, однако движений почти не стесняли, правда, глухо позвякивали при каждом шаге.
Показавшееся из-за облаков солнце уже начинало всерьез припекать, и Довмонту, конечно же, хотелось сбросить доспехи… Однако не тот был нынче случай. Князь, наоборот, надел на правую руку кольчужную рукавицу (кожаные в Штеллине были в дефиците, а вот латные братья-рыцари не очень-то жаловали).
– Кто здесь? – услыхав шаги, из риги выглянул дюжий детина с плечами борца и угрюмым квадратным лицом.
– Вайс? – сжимая кулак, «Жером» приветственно улыбнулся.
– Вайс, да. А вы, осмелюсь спросить…
Короткий удар в подбородок. Закованной в латную рукавицу рукой. Быстро и действенно, ничуть не хуже кастета.
Отпихнув безвольное тело в кусты, Игорь поспешно вошел в ригу и, не дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, выкрикнул по-литовски:
– Есть здесь кто? Эй, Солнышко!
– Ты… Ты литвин? – негромко спросили из-за печки.
– Уходим! – быстро промолвил князь. – Живо.
– Но… у меня связаны руки…
Довмонт улыбнулся:
– Хорошо, что не ноги. Ступай вперед, будто пленница… Да! Тут еще кто есть?
– Я одна… И я узнала тебя, кунигас! Даумантас…

Слава богам, это и в самом деле была Сауле, милое медноволосое Солнышко, дочь великих жрецов куршей, посвятившая всю свою жизнь борьбе за свободу. Сквозь разорванное платье проглядывало худое и грязное тело, покрытое ссадинами и синяками. Лицо тоже было грязным, как и волосы, и даже старый шрам над левой бровью. А вот глаза – густо-серые, цвета пасмурного осеннего неба, очи – сияли уверенностью и силой.
– Ты знаешь здешние места? – на ходу спросил князь.
– Конечно! – девчонка повела плечом, обернулась, окинув кунигаса лукавым взглядом…
– Нас будут искать уже очень скоро, – бросая по сторонам быстрые настороженные взгляды, строго предупредил Даумантас. – Как только вернутся кнехты. Далеко здесь река?
– Да не очень.
– Вот и времени у нас столько же. Как отсюда выбраться? Только по гати? Так же, как пришли рыцари?
– Есть еще одна, – Сауле, подумав, кивнула. – Старая. Правда, я ее не очень знаю.
– Придется рискнуть.

Прошло меньше минуты с тех пор, как Игорь-Довмонт своим добрым ударом отправил в глубокий нокаут одного из помощников палача. Беглецы уже успели свернуть к лесу, а еще через пару минут уже продирались через густые заросли ивы, что росли вдоль реки.
Стягивающие руки Солнышка ременные путы князь ловко рассек ножом. Одним ударом, и даже не поранил кожу. Что и говорить – опыт.
– Я вижу, ты знаешь здесь все тропы, дева.
– Только те, что возле деревни. И гать, – девушка вдруг замедлила шаг и обернулась. – Послушай, князь, как ты…
– Потом расскажу, – натянуто улыбнулся Даумантас. – Немного потерпи, ладно?
Сауле ничего не ответила, просто повернулась и пошла себе дальше, ступая обутыми в плетенные из кожаных ремешков лапти ногами по едва заметной тропе. Вокруг уже корявился лес, обычная литовская чаща, с толстыми – в три обхвата – дубами, с тянущимися к небу липами, угрюмыми елями, соснами, с густыми зарослями орешника, можжевельника и осины.
– Хорошо, у них нет собак, – вслух промолвил Довмонт, отводя руками колючие ветви малинника с завязями и еще зелеными ягодами.
Солнышко обернулась:
– Нет. И эту тропу крестоносцы не знают.
– Но ведь про гать-то узнали, – резонно заметил князь.
– Там предатель провел. Не из этой деревни. Про вторую гать он не знал. И про тропу эту – не знает.
– Раз не знал… что же вы все не ушли, не скрылись?
– Внезапно всё. Слишком. Никто не знал, не верил. И дозорный у гати не предупредил. Псы, правда, залаяли – но поздно. Ах, кунигас! Видно, боги совсем отвернулись от нас. Наши добрые старые боги.
– Боги… – не выдержав, Игорь-Довмонт хмыкнул. – Просто дозорных надо выставлять настоящих… а не какого-то там пастушка.
Девчонка вздохнула:
– Что уж теперь… Ничего, скоро боги будут довольны! Уже очень скоро, да.
Странная улыбка скользнула на губах девушки. Мечтательная и вместе с тем жесткая и зловещая.

Они продирались сквозь заросли часа три, а то и больше, и лишь ближе к вечеру выбрались на более-менее заметную тропу, довольно широкую и твердую. Правда, частенько приходилось пробираться через студеные ручьи. Где-то – прыжком, а где-то и вброд или по скользким серым камням, покрытым зеленовато-голубым мхом и водорослями. Там же, у одного из таких ручейков, устроили короткий привал, перевели дух да напились чистой прохладной водицы.
От кольчужных штанов и бригантины Довмонт избавился еще в лагере, кольчугу же сбросил у первого или второго ручья – как ни было жалко. Впрочем, верные боевые друзья – добрый рыцарский меч и кинжал в кожаных ножнах по-прежнему оставались с князем.
Вокруг, в кустах и на деревьях, заливисто перекрикивались птицы. Неутомимыми барабанщиками долбили древесные стволы дятлы, а где-то в отдалении гулко куковала кукушка. Яркие солнечные лучи, преломляясь в ручье, окрашивали воду сверкающими брильянтами. Прямо у берега, меж камней, шныряла серебристая форелька.
Князь вдруг почувствовал приступ голода.
– Может, поохотимся? Или половим рыбы? Жаль, огниво и соль я оставил в переметной суме… Не подумал, да. А до коня-то теперь не добраться.
– Мы поедим, но не здесь, – поднимаясь, успокоила Солнышко. – Идем, нам следует поторопиться. До наступления темноты мы должны миновать гать.
Князь развел руками:
– Как скажешь. Веди, милая Сауле.
Несомненно, Игорь чувствовал какое-то влечение к этой красивой и загадочной девушке с длинными медно-рыжими волосами. Даже сейчас – грязная, избитая, в рубище – она казалась богиней, древней богиней непроходимых жмудских пущ, какой-нибудь Земиной или Мильдой.
При всем при этом молодой человек по-прежнему любил Ольгу… мертвую Ольгу… или, может, все же – живую? Нынче же здесь олицетворением Оленьки была в его жизни Бируте, славная юная супруга, княгинюшка, по которой кунигас, честно сказать, очень сильно скучал.

Деревья расступились неожиданно. Вот только что вставала перед глазами казавшаяся непроходимой чаща, и вдруг, как-то резко – все сменилось чахлой болотной ширью с далеким, видневшимся в голубоватой дымке лесом. Честно говоря, ничего похожего на гать Довмонт не заметил, однако Сауле держалась весьма уверенно и спокойно. Правда, предупредила:
– Надо вырубить слеги.
Ага… значит, все-таки – сомневалась.
Как бы то ни было, а Солнышко вошла в трясину первой. Гать – чахлые, полусгнившие от времени жерди – колыхалась где-то под ряской. Ступив на нее, князь едва не упал, успев опереться на слегу.
– Ступай след в след, кунигас, – обернулась дева. – Но и слегой тоже пробуй. Сам видишь – тут зыбко всё.
Да уж, зыбко – и это еще мягко сказано. Чавкающая под ногами жижа не вселяла абсолютно никакой уверенности, под ногами все плыло и шаталось, и Довмонт даже не был уверен – в случае чего, сможет ли юная и самоуверенная проводница вывести их обоих обратно? Сам-то он уж точно один не дошел бы. Шагу бы не сделал ни взад ни вперед, пропал бы, сгинул, провалился в трясину.
Почти так и вышло! Колыхнулась под ногами гать, пропала… треснула, уткнувшись в кочку, слега. Потеряв опору, молодой человек нелепо взмахнул руками и со всей дури ухнул в болотную грязь! Словно живое существо, трясина злорадно забулькала, заурчала, чьи-то невидимые руки схватили князя за одежду, за руки, за ноги, за волосы, и, жадно чавкая, потащили на дно.
Упав на спину, Игорь быстро перевернулся, стараясь расставить пошире руки ноги, подгребал под себя ряску, но…
– Держи!
Сауле плюхнулась рядом, протянула слегу:
– Хватайся, кунигас. Я потащу!
С изумительной ловкостью девчонка развернулась в трясине, выбираясь обратно на гать. Выбралась, потащила слегу с неожиданной силой… Князь тоже старался, как мог, работал ногами, руками, единственное, что его сейчас тревожило – это как бы не утащить за собой свою медноволосую спасительницу жрицу.
– Тихо, тихо, не надо так бурно, – спокойно советовала Солнышко. – Аушрине, помоги нам. И вы, духи болот, не мешайте. Мы же не немцы, нет. Мы – свои. Мы отблагодарим вас, правда-правда.
То ли духи услышали, то ли князь и девчонка оказались удачливыми и проворными, однако трясина постепенно поддавалась, понемногу отпуская ноги Довмонта, так, что вскоре осталось лишь сделать рывок и…
Оп-па!
Вот и гать, закачалась под ногами. Зыбка, но все же опора. О, великие боги, неужели выбрался?
– Богов будем благодарить потом, кунигас, – жрица опасливо кивнула на небо. – Скоро стемнеет. Мы должны идти. Как можно быстрее, иначе…
Иначе – ясное было, что. Утонули бы в болотине, сгинули. Могла бы и не предупреждать.
Игорь неожиданно усмехнулся – больно уж странную парочку представляли собой беглецы, если взглянуть со стороны, отстраненно. Оба грязные, мокрые, в волосах – болотная тина и ряска. Только что пиявок нет да лягушек.
Путники торопились, шли напористо, быстро. Да, правду сказать, и полегче стало идти, посуше как-то. Старая гать приподнялась, показалась… Князь непроизвольно вздрогнул – прямо под его ногами белели человеческие кости! Так и есть, настил-то оказался сложенным вовсе не из жердей, а из косточек! Вот – бедренные кости, вот – таз, а вот – раздавленная грудная клетка. Это же сколько людишек здесь уложили?
– Давно, лет двести назад, здесь было большое и почитаемое святилище – алкас, – оглядываясь, пояснила Солнышко. – Тогда и выстроили гать. А прямо посередине болота насыпали холм – пильнякальнис. Вон!
Девушка показала рукой, и, действительно, впереди, за чахлыми болотными кустиками, Игорь увидел какое-то возвышение, пологий холм, густо поросший березняком и рябиной. Пильнякальнисы… Так называли в Литве тайные крепости, где, в случае опасности, спасались и сами воины, и их семьи. Нынче вот, правда, не сумели спастись, просто-напросто не успели. Игорь, кстати, давно заметил, что все язычники куда больше надеялись на авось (на милость богов!), нежели, скажем, христиане и даже вполне себе светские русские люди. Раз жители деревни регулярно приносили богам богатые жертвы, то зачем вообще дозоры? Если что, боги ведь предупредят, обязательно! Ну, разве что так, чуть-чуть о себе побеспокоиться…
С этой мыслью неожиданно согласилась и Сауле:
– Да, так. Но боги не всегда помогают. То есть мы не всегда можем их понять. Вот как на том болоте. Вроде болотных духов умилостивили, а рыцари все же прошли. Я так думаю, это потому, что предатель – ну, тот, кто их вел – ранее был криве. Такое ведь тоже бывает, когда даже жрецы отрекаются от старых богов, наплевав на всю свою дальнейшую жизнь. Наши грозные божества мстят! И мстят страшно. Впрочем, кунигас, ты это не хуже меня знаешь.
Пильнякальнис выглядел довольно заброшенным местом. Как-то не очень похоже было, чтоб им часто пользовались, что и понятно – селение-то и само по себе располагалось в достаточно глухом и малодоступном медвежьем углу. Кругом леса да болота – чего еще-то выдумывать? Жаль, тайну гати не сохранили, так что с того? Как говорится, и на старуху бывает проруха.
От самой трясины, от костяной гати, начиналась узенькая тропинка, уводящая меж рябиновых зарослей куда-то на вершину холма. Начало тропы помечалось двумя человеческими черепами – по обе ее стороны. Судя по размерам, черепа были детские.
– Ну вот. Теперь совсем немного осталось, – на осунувшемся от усталости девичьем личике вспыхнула счастливая улыбка. Появилась на миг и тут же пропала. Ясно же, что этот вот насыпанный в болоте холм – пильнякальнис – лишь временное убежище, и что надо будет идти дальше, вполне возможно, уже раздельно: князю – в Утену, а Сауле…
– Послушай-ка, Солнышко! А ты куда…
Идущая впереди девчонка неожиданно замерла, застыла! Спина ее напряженно вытянулась, руки согнулись в локтях, словно бы юная жрица собралась кого-то ударить… или от кого-то бежать.
Подскочив ближе, Довмонт заглянул Сауле через плечо и тут же вытащил меч. На краю тропинки, в кустах, лицом вниз лежало мертвое тело. Судя по одежде – женское. Головной убор слетел – или его сорвал убийца, – и седые космы убитой запутались в кустах, словно в частом гребне. На голове запеклась кровь – видно, женщину ударили дубиной.
Подозрительно оглянувшись вокруг, Солнышко склонилась над трупом. Дотронулась до головы убитой руками… повернула… Князь непроизвольно вздрогнул: покойницу вряд ли можно было назвать красавицей. На редкость неприятное темное морщинистое лицо, крючковатый нос, острый подбородок. Настоящая ведьма! И Сауле ее, похоже, узнала… встрепенулась, отпрянула!
– Кто это? – тихо спросил Довмонт. – Вижу, ты ее знала.
Девушка отрывисто кивнула:
– Да. Это старая Эгле, кормилица.
– Что за кормилица? Кого кормила?
– Сейчас не время вопросам, кунигас! Кто-то шел за ней. Кто-то убил. И, может быть, сейчас следит за нами и…
– Да… – переборов брезгливость, князь наклонился и протянул руку… – Труп-то еще теплый, ага.
– …и я даже догадываюсь, кто это!
Сауле едва закончила мысль, как вдруг из-за кустов, слева, вылетело что-то стремительное! Опытный воин, князь среагировал мгновенно – столкнул девчонку с тропы, к трясине, сам же присел, пропуская над головой увесистую рогатину… вслед за которой на тропку выскочил и тот, кто ее метнул. Здоровенный парняга с черной растрепанной бородой и кудрями был одет в одни лишь порты и рубаху из плохо выделанного льна – сермяги. На ногах – лапти, в руках – большой, на длинной рукояти, топор – секира. Светлые глаза сверкали яростью, уста изрыгали проклятья.
– Ага, явились, мерзкие твари! Тут вы и найдете свою смерть.
Закругленное лезвие секиры рассекло воздух прямо над правым ухом Довмонта. Не поразив цель с первого раза, парняга перехватил рукоять поудобнее и сразу же ударил еще, так, что едва не снес кунигасу добрую половину черепа.
Князь резко отпрыгнул в сторону и, в свою очередь, нанес быстрый удар… Враг тут же подставил под меч рукоятку, ничуть не сомневаясь, перерубит ли ее лезвие. Не перерубило. Однако оставило заметный рубец. Еще пара таких и…
Отскочив назад, детина с гнусным хохотом принялся крутить секиру над головой, выбирая момент для сокрушительного удара. Рукоять – древко – была, наверное, раза в два длиннее княжеского клинка, это давало напавшему немного шансов, кои он, без всякого сомнения, решил использовать.
Использовал бы… Кабы кунигас это ему позволил! Однако нет – Довмонт вовсе не собирался дожидаться удара. Это вот устрашающе-глуповатое вращение секирой ясно показывало, что парняга – вовсе никакой не дружинник, а простой ополченец, открывший врагу свою ничем не защищенную грудь. Только нужно было выманить его с верхнего склона, не стоять самому под горой, зайти сверху.
Для того чтобы сменить позицию, Довмонту понадобилось два обманных движения, три прыжка и пара секунд. И вот уже все, теперь он – сверху. Теперь…
Бросить тело вниз. Упасть на правое колено. Вытянуть руку… Меч – как продолжение руки… Укол в живот! Есть! Вот он… Резко пахнуло навозом. Из распоротой брюшины потекла кровь, полезли сизые осклизлые кишки. Парняга, однако же, не унимался! Кривясь от боли, он пыталсмя засунуть себе кишки обратно левой рукой, правой же нанес несколько ударов… пока секира не выпала… Пока сам парняга не упал на колени – и князь милосердно рассек ему шею. Чтоб не слишком уж долго мучился, да.

– Это Азуолас, деревенский дровосек, – возникнув за спиной кунигаса, тихо промолвила Сауле. – Отец…
Она вдруг замолкла, впрочем, князя мало сейчас интересовало, кто именно этот бородатый черт. У него вполне могли остаться сообщники.
– Быстро в кусты, Солнышко. Осмотримся, здесь могут быть враги…
– Никаких врагов здесь нет, кунигас! – неожиданно рассмеялась девушка. – Один был враг – его ты только что убил. Только Азуолас настолько безголовый и бешеный, что ничуть не боится обидеть богов. Только он один. Других таких дураков нет.
Наверное, девчонка знала, что говорила, но все же князь оставался настороже, обращая внимание на любой подозрительный шум, любое шевеление. Как бы то ни было, а никто больше не нападал… правда, неведомые враги могли и затаиться до поры до времени.
Больше не реагируя на трупы, Солнышко снова зашагала вперед, поднимаясь по тропинке все выше и выше. Слева и справа громоздились какие-то деревянные строения, обнесенные покосившимся от времени частоколом. Как видно, это и была древняя языческая крепость. Многие постройки ныне обрушились, некоторые вросли в землю так, что с первого взгляда невозможно было определить, что же там все-таки находилось. Наверное, какие-нибудь склады или жилые помещения.
– Подожди меня здесь, кунигас, – резко свернув к давно упавшим воротам, попросила Сауле. – Можешь осмотреть все, если тебе интересно. Только жди.
Смелая девчонка! То есть, скорее – дурная. Вела себя так, будто и впрямь все возможные опасности взяли вдруг да исчезли. Пройдя мимо упавшей башни, Солнышко свернула к небольшому сараю, выглядевшему поновее других. Судя по всему, его выстроили не так уж и давно для каких-то неведомых надобностей. Может быть, там даже держали особо важных пленников. Ну да!
Обернувшись, девушка помахала князю рукой, после чего отодвинула засов и, распахнув дверь, вошла… Довмонт резко насторожился, в любую секунду готовый к нападению и заранее просчитывая возможные варианты отхода. Таких пока выходило два. Бежать вниз по тропе к гати или спрятаться в зарослях пильнякальниса. Именно в зарослях, а не в заброшенной крепости, не так-то и много в ней было по-настоящему укромных мест.
Чу! Из сарая вдруг донеслись приглушенные голоса и… смех! Да-да – самый настоящий хохот, девичий, тоненький… Интере-есно, что это за пленница такая смешливая? Или…
Это оказался пленник! Темноволосый и светлоглазый мальчик лет семи в длинной белой рубашонке, босой. Он вышел первым и, заметив князя, учтиво поклонился. Игорь-Довмонт хмыкнул: ишь ты, вежливый какой! Опять же, интересно, за что тебя сюда засунули?
Следом за пареньком появилась и Сауле – вся в белом! Действительно – белое длинное платье, подпоясанное широким белым поясом, плащ из выбеленного льна. Отливающие медью волосы были тщательно расчесаны и перевязаны белой ленточкой, расшитой затейливыми узорами.
– Это – Мажюлис, – показав на мальчика, серьезно промолвила девушка. – Подарок богам.
Князь вскинул брови:
– Подарок?
– Ну да. Он сам знает об этом, – Сауле погладила ребенка по голове и негромко спросила: – Ты же хочешь в гости к богам, Мажюлис? Увидеть свою матушку, братьев и сестер.
– Конечно, хочу, вайдилутес! – искренне улыбнулся мальчишка.
– Я не вайдилутес, – все так же серьезно ответила Солнышко. – Просто жрица. Я все исполню. Идем, малыш. Боги ждут нас.
Взяв мальчика за руку, Сауле повела его вверх по тропе к росшему на вершине пильнякальниса дубу. Осанистый, но еще не слишком древний, он терялся среди других деревьев – сосен, грабов, лип. По-видимому, дуб этот когда-то посадили специально. Дуб… любимое дерево богов. А Сауле – жрица. Этот же мальчик…
– Останься здесь, кунигас, – проходя мимо, холодно приказала Солнышко. На этот раз именно приказала, а не попросила, хоть Довмонт был князь, а она… А она – жрица! Готовящаяся исполнять свой долг!
Первобытно-темная языческая душа кунигаса подчинилась приказу жрицы безоговорочно. Все так же холодно кивнув, Сауле пропустила ребенка вперед и, чуть задержавшись, протянула руку:
– Дай твой кинжал.
Все так же покорно кунигас отстегнул от пояса ножны…
Солнце уже давно скрылось за деревьями, оранжево-золотистым закатом растекаясь по дальнему краю неба. Стояла звенящая тишина, даже птицы не пели, лишь где-то далеко, на болоте, пару раз вскрикнула выпь.
Взявшись за руки, Солнышко и мальчик поднимались к старому дубу. Юная жрица и юная жертва – подарок богам. Вот оба исчезли за деревьями… Немного погодя послышался смех… какая-то песня… и крик! Резкий, тут же и оборвавшийся.
Игоря всего передернуло – ну как же так? Вы люди или… Однако же языческая душа Даумантаса была вполне довольна и полна гордости. В том числе и за мальчика, жертву. Быть подарком богам – это же такая честь!

Когда Сауле спустилась к частоколу, уже начинало темнеть. Сбросив окровавленный плащ, жрица вытерла кинжал о подол платья и неожиданно улыбнулась:
– Жреческую одежду придется оставить здесь. Тут нынче и заночуем. Жаль, нельзя жечь костер – могут заметить.
– Так ведь не холодно… А кинжал, пожалуйста, пусть у тебя будет! – поспешно добавил Игорь. – Подарочек… от меня. Не все ведь богам.
– Не все, – Солнышко покусала губу. – Знаешь, этот Мажюлис… Как он радовался! Даже попросил не завязывать ему глаза… и лишь нечаянно вскрикнул.
– Надеюсь, он не мучился, – передернул плечами князь.
Девушка отмахнулась от комаров только что сорванной веткой:
– Конечно, не мучился. Я же жрица. Знаю, как… и умею.
– Не сомневаюсь. Ну, что, пойдем спать?
– Сначала поедим. В сарае осталось немного молока и сыра. И еще – вяленый окорок. Правда, совсем чуть-чуть.
– Ты ешь.
Игорь-Довмонт так и не смог заставить себя проглотить хоть кусочек. Молоко, правда, выпил – что-то пересохло в горле.
– Сейчас давай спать, кунигас, – Сауле указал на брошенную в углу солому. – Утром же надо будет избавиться от убитых.
– Похоронить?
– Похороним лишь подарок богам, – тихо пояснила дева. – Остальных просто сбросим в трясину.
Князь вдруг улыбнулся и тряхнул головой:
– Все в концы – в воду, ага! Точнее говоря – в болото.

Они уснули вместе, в одном углу. Сразу же, как только легли, так и провалились в темную, без всяких сновидений, яму тяжелого сна. Так чаще всего и бывает либо с большой усталости, либо от нервных потрясений, либо от того и другого вместе. Спали, дрыхнули без задних ног, а наутро обоих ждал прекрасный денек, брильянтовые капли росы и чистое, умытое внезапным ночным дождем солнышко.
Первым делом сбросили в болото трупы. Старуху и чернобородого парня, Азуоласа. Деревенского дровосека… и дурачка – по словам Солнышка.
– Интересно, почему он на нас напал? – вытерев руки травою, Игорь-Довмонт задумчиво смотрел, как смыкается над мертвыми телами зеленая болотная ряска.
– Ты еще не понял? – насмешливо обернулась жрица. – Мажюлис, подарок богам – это его сын.
– Сын? Вот как… Теперь понятно.
Вообще-то, язычники не должны были бы протестовать, когда их детей приносят в жертву. Наоборот, радоваться должны бы! А этот вот сельский дровосек почему-то не радовался. И впрямь дурачок, права Сауле.
Так считал Даумантас, дикий литовский кунигас, язычник… Но Игорь думал иначе. Он даже зауважал этого Азуоласа, пожалел даже. Что же касается Сауле – на ее руках была кровь невинного ребенка, быть может, даже не одного… ну да – она же жрица! Язычница, служительница жуткого культа. Вместе с тем эта девушка искренне боролась за свободу своего народа и не жалела ради этого даже собственной жизни, в любой момент готовая умереть самой лютой смертью под пытками орденских палачей. Впрочем, что для язычника жизнь или пытки? Так, пыль. Благоволение богов куда как важнее.
Покончив с трупами, беглецы поднялись к дубу. Мертвый мальчик лежал на плоском сером камне – жертвеннике. Светлые, широко распахнутые глаза его были устремлены в небо, на губах застыла улыбка. Похоже, и впрямь он умер, не мучаясь. Юная жрица хорошо знала свое дело.
– Закопаем его здесь, под дубом, – погладив мертвеца по голове, попросила-приказала Сауле.
Князь хмыкнул:
– Закопать? Руками?
– Там, в кустах, есть лопаты. Специально для таких случаев.
Дело справили быстро. Выкопали неглубокую яму, забросали труп землею и дерном.
– Прощай, Мажюлис, – негромко молвила жрица. – Удачи тебе в мире богов. Не забывай нас. Помогай, если сможешь. И мы будем помнить тебя.
– Ты и в самом деле их помнишь? – Довмонт не удержался, спросил. – Всех, кого ты… всех своих жертв.
– Они не мои, – сверкнула глазами дева. – Они все – подарки богам. Это добрая и славная смерть, кунигас.
– Знаю.
Сауле неожиданно улыбнулась:
– Здесь есть одно местечко с чистой водою. Идем, я покажу.
В самом деле, смыть с себя грязь было бы сейчас очень даже неплохо, да и выстирать испачканную в болотной тине одежду тоже бы не мешало. Заодно – отвлечься от разных дум.
У дальнего подножия пильнякальниса оказалось нечто вроде большой лужи с чистой водою, этакий небольшой болотный заливчик с бьющим где-то на дне ключом. Подойдя ближе, Солнышко, ничуть не стесняясь, сбросила с себя одежду и, покусав губу, решительно ступила в воду… резко присела, выскочила, подняв тучу брызг и, обняв себе за плечи, лукаво взглянула на князя:
– Ну, что же ты, кунигас?
Довмонт тоже не стеснялся. Разделся, разбежался… У-у-у-ух! Ух, и студено же! Ух! Пару раз окунувшись, князь вроде бы как привык к холоду, но все равно больше пяти минут не выдержал, выскочил… Право слово, совсем другой человек! Отдохнувший, посвежевший, радостный… и без всяких там «кровавых мальчиков в глазах».
Сауле быстро постирала одежду, и свою, и княжескую, да принялась развешивать на ветвях росшей неподалеку корявой сосны – сушиться. Восхитительно красивая нагая лесная нимфа с медным водопадом волос и белою тонкою кожей!
Князь подошел сзади, обнял, погладил грудь. Девушка не сопротивлялась, наоборот, повернулась, накрыла губы князя своими пухлыми и теплыми губками. Поцелуй, терпкий и долгий, тут же вызвал желание, так что не надо было никаких предварительных ласк. Беглецы предались любви сразу же, здесь же – юная жрица лишь нагнулась, обхватив руками янтарно-смолистый ствол… выгнулась… застонала…

Потом они уселись в траву – обсыхать и греться на солнышке.
– Куда нам теперь? – обняв деву за талию, тихо спросил Довмонт.
– Мне – в орденские земли, тебе – домой, – Солнышко улыбнулась. – Ну, знаешь же.
– Знаю, – согласно кивнул князь. – И все же… ты могла бы пойти со мной.
Жрица дернулась:
– Нет! У меня своя дорога… и своя судьба.
– Откуда ты знаешь?
– Вижу… А ну-ка, посмотри мне в глаза!
Князь чуть повернулся, положив левую руку девчонке на талию, всмотрелся. Исхудавшее лицо его отразилось в больших жемчужно-серых глазах… и Сауле вдруг отпрянула!
– Ты не один, кунигас!
Довмонт резко обернулся…
– Нет, здесь никого нет. Кто-то есть в тебе… Кто – я не вижу, – дева прищурилась, будто бы желая разгадать тайну кунигаса до конца… и вдруг улыбнулась. – Он не враг тебе, нет. Скорей – друг. Но – чужой, чуждой… родившийся далеко отсюда.
– Да кто же он?
– Ты сам знаешь.
Да уж, юную жрицу нельзя было обмануть. И впрямь Игорь все прекрасно знал. Впрочем, нет, не все…
– А… этот чужой… он может вернуться обратно?
Сауле всмотрелась еще пристальнее, так, что взгляд ее, казалось, ввинчивался в мозг! На лбу девушки, прямо над шрамом, выступили крупные капли пота, слезы показались в уголках глаза… И вдруг взор жрицы погас!
– Не знаю… не вижу… – со вздохом призналась девушка. – Скажу больше – даже наши боги не в силах помочь. Можно и не просить – уж это я вижу.
– Жаль, – Игорь искренне огорчился и попытался встать… однако Сауле резко ухватила его за шею, с жаром припав губами к губам.
Князь медленно провел ладонью по спине девушки, чувствуя волнующую теплоту кожи, с нежностью ощупывая каждую косточку позвоночника, каждую ямочку… Рука его скользнула к пупку, затем – к лону, мягкому, шелковистому, пылающему пожаром! Оторвавшись от губ юной красавицы, молодой человек принялся покрывать поцелуями ее восхитительно упругую грудь, по очереди поласкал сосочки кончиком языка, накрыл поцелуями, не забывая о пышущем жаром лоне… Девушка откинула голову, застонала… Еще только миг – и оба тела слились в томлении плотской любви, вожделенно наслаждаясь друг другом, как рыбы наслаждаются чистой водою, а птицы – бескрайним летним небом.

Они простились на перекрестке лесных дорог. Остался позади пильнякальнис и болотная гать… и все, что там происходило.
– Прощай, кунигас, – улыбнулась Сауле. – Надеюсь, ты разберешься с собою.
Довмонт взял девушку за руку и поцеловал в губы:
– Прощай. И да хранят тебя боги.
– И тебя. Желаю тебе удачи, князь!
Помахав рукой, юная жрица зашагала на север, князь же, дождавшись, когда стройная фигурка девушки скроется за деревьями, повернул на юг. У него еще оставалось дюжина серебряных монет. Столько же он дал и Сауле, как дева ни протестовала. Поделил все накопления поровну.

Князь добирался домой больше недели. Заглядывал по пути в городки, ночевал на постоялых дворах, а потом прибился к полоцким купцам – с ними и добрался до Утены. Простился, расплатился за всё…
– Ты много даешь, путник! – возразил рыжебородый Игнатий, торговый гость. – Оставь себе хоть немного монет. Пригодятся!
Довмонт улыбнулся:
– Мне – нет. Я же здешний князь, забыли?
– Всё шутишь. Ну, ладно, удачи тебе.
– И вам удачи.

Был ярмарочный день. Не вызвав никаких подозрений, князь вошел в город вместе с празднично одетой толпой селян, жителей дальних хуторов и глухих лесных деревень. Ярмарка – это для них было нечто! Разговоров потом хватало как минимум лет на пять. На кунигаса селяне немножко дивились:
– У тебя меч, парень. Ты воин?
– Хочу наняться к местному князю.
– Хорошее дело, ага.

Ярмарка уже шумела, переливалась шелковыми тканями, сверкала драгоценной посудой, пахла медом и пряными травами. Меж торговыми рядами, в числе всех прочих, прохаживались люди из замка. Довмонт встал чуть в стороне, прислонился к забору. Нужно было выбрать тех, кому он мог бы доверять.
Вот! Вот двое воинов из стражи. Нет! Он их слишком мало знал. А вот кто-то из дружины… мелькнул и пропал… Жаль! Надо бы догнать, но… Ладно. Подождем дальше. Рано или поздно все равно кто-то появится, ярмарка же!
Обладавший острым умом Игоря князь вовсе не собирался явиться перед бесстыжие очи подлого узурпатора Наримонта и вызвать его на бой. Вернее, собирался, но не сейчас. Как-то не очень верилось в благородство язычника. Сначала нужно было все разузнать, прояснить ситуацию, а уже только потом – действовать. Пока же не торопиться. Дождаться верных людей. Хорошо бы – Любарта или Бутигейдиса, Альгирдаса… кого-нибудь… Опа!
Ну, наконец-то! Мелькнула среди покупателей знакомая рожица, не зря ждал. Худенькая фигурка, голубые глаза, русые волосы копной. Гинтарс! Верный боевой слуга.
Судя по одежке, правление нового князя не принесло парню удачи. Сбитая обувь, истрепанная рубаха, и в кошеле на поясе, похоже, не очень-то и звенит. Вон как к лепешкам приценивается. Самые дешевые берет.
Подойдя ближе, князь взял парнишку за локоть:
– Не покажешь, где тут вас постоялый двор?
– Ну… сейчас… Ой!
Юноша обернулся и ахнул. Глаза его округлились, брови взметнулись ко лбу.
– О, великие боги…
– Тихо! – Довмонт крепко сжал парню локоть. – Идем.
– Это… это ты, мой кунигас? – справившись с удивлением, на ходу спросил подросток.
– Я, Гинтарс, я. Ты где сейчас?
– У полоцких плотников. Прибился в артель. Хорошо еще – взяли.
– Та-ак… Ладно, идем-ка к реке.

Там и поговорили обо всем, никуда не спеша. Князь купил на ярмарке жареную рыбу и краюху ржаного хлеба, оба поели с жадностью, напились из реки, ну, а потом уж и пошла беседа. Вернее, говорил Гинтарс, Игорь-Довмонт же лишь задавал вопросы и внимательно слушал, задумчиво кивая головой.
Невеселая вышла история. Как поведал слуга, воевода Сирвид, вернувшись домой с остатками войска, привез грустную весть о гибели князя. Хотя никто и не видел мертвого тела, однако стали считать, что Даумантас все же погиб, а не угодил в плен, ибо в таком случае рыцари давно бы уже раструбили об этом на всех углах.
– Что ж, логично, – согласился князь. – Что еще плохого?
– Да ничего особенно хорошего, мой кунигас, – мальчишка вздохнул и разлохматил руками свою и без того лохматую шевелюру.
– Ладно, разберемся, – успокоил князь. – Говори далее. Что с моей дружиной? В княжестве как?
Часть дружины Довмонта во главе с воеводой Сирвидом осталась служить новому князю, однако многие предпочли уехать в Нальшаны, в том числе Бутигейдис и Любарт.
– А как же Альгирдас? – не поверил кунигас. – Он что, остался?
– Славный Альгирдас погиб. В той же битве, что и ты… ой!
– Погиб… Жаль! Ах, как же жалко. Говори про княжество!
В княжестве тоже все стало нехорошо. Те, кто впрямую поддержал нового князя, благоденствовали, все же остальные, мягко говоря, чувствовали себя как-то не очень. Жадный Наримонт резко поднял размеры налогов и дани, увеличил и пошлины с купцов. Многие торговцы и ремесленники разорились, некоторые – бежали в Полоцк, Новогрудок и Менск.
– Надеюсь, не все еще убежали, – недобро прищурился князь. – Вот что… У тебя знакомцы в Утене есть? Ну, такие же, как ты, ребята.
– Ну, есть.
– Пробегись с ними по ярмарке. К жертвенникам вместе со всеми сходите. И ты, и они – говорите, мол, князь истинный жив и скоро вернется. Отменит все неправедные подати, пошлины снизит с купцов. Потом в Нальшаны отправишься, сыщешь там Любарта…

* * *

Князь Наримонт – надменный, с непреклонно важным лицом и совсем несолидной реденькой бородой – не ел, а вкушал пищу, тщательно пережевывая каждый кусочек. В круг ближайших соратников кунигаса нынче был включен и старый воевода Сирвид, без помощи которого новый князь вряд ли бы вновь утвердился в Утене и Нальшанах. Пришлось заплатить, и щедро, а вот теперь настала пора воеводе отрабатывать плату. Еще третьего дня прислал гонца славный Тройнат-князь, сюзерен Наримонта. Не попросил, а скорее потребовал воинов, намереваясь отправить их к морю, в земли восставших куршей. Чтоб помогали, чтоб тревожили рыцарей. Вот как раз Сирвид и пригодится, вместе с прежней дружиной неудачника Даумантаса, вернее, с тем, что от нее осталось.
Кроме верных слуг и воинов, нынче никто не скрашивал обед, даже собственная супруга Наримонта что-то приболела. Князь сидел смурной – ждал посланцев Миндовга. Какую весть они принесут? Именно от Миндовга зависело, сохранит ли Наримонт владения в Утене и Нальшанах. Ему ведь даны была земли в Жемайтии, зачем еще Утена? Не слишком ли станет силен Наримонт? Да и так ли уж он верен?
Махнув рукой слуге, князь потянулся к серебряной чаше… и тут вдруг у ворот замка громко затрубил рог! Все встрепенулись, навострили уши. За неплотно прикрытой дверью трапезной послышались чьи-то торопливые шаги. Скрипнула дверь.
– Разреши доложить, княже!
Дюжий десятник в короткой русской кольчуге поклонился князю едва ли не в пояс.
Наримонт милостиво кивнул:
– Докладывай. Что там такое?
– Явился человек, называющий себя Даумантасом, кунигасом Нальшан… и Утены! – выдохнул воин.
Князь уронил чашу на стол:
– Что-о? Кем, кем он себя именует?
– Даумантасом, кунигасом…
– Но Даумантас погиб! Это все знают.
При этих словах Наримонт недобро покосился на старого воеводу, и тот заерзал – дело как-то складывалось нехорошо.
– Вне всяких сомнений, это наглый самозванец, мой князь! – встав с лавки, Сирвид пригладил усы.
– Ой ли? – кто-то из княжеской свиты не преминул побольней «укусить» бывшего врага. – Ты, уважаемый Сирвидас, своим глазами видел труп бывшего князя?
– Нет, но…
– Вот видишь! Нет.
– Хватит спорить! – Наримонт нервно хватил кулаком по столу. – Сейчас спустимся и увидим сами. Воины пусть будут готовыми схватить наглеца. Схватить и повесить на воротной башне! Хотя нет. Лучше посадить на кол, дольше будет умирать.
– Славно придумал, княже! А-то повадятся тут…

Схватить нахала сразу же не удалось. Он ведь явился не один, а, оказывается, с воинами. Пусть немного, но все-таки. В длинных кольчугах, в глухих немецких шлемах и темных плащах, воины смотрелись весьма зловеще. У каждого было копье, был меч, была палица и секира!
Позади воинов во множестве стояли простолюдины. Местные. Из тех, кого Наримонт всегда презирал. Тоже, между прочим, не с пустыми руками явились – с рогатинами, с дубинками, а кто и лук да стрелы принес.
Впереди всех, у самых ворот, верхом на белом коне сидел видный молодой мужчина с непокрытой головою, одетый в короткую рыцарскую куртку-котту и зеленый нальшанский плащ. Светлые локоны, небольшие усы, бородка… Наримонт признал сразу – он! Это и впрямь оказался Даумантас… каким-то образом не погиб, чтоб его… Впрочем, мало ли похожих людей?
– Кто ты такой и что тебе надобно? – выехав на подъемный мостик, узурпатор придержал коня.
– Ты что же, не узнал меня? – наглец хмыкнул и повысил голос: – Я – Довмонт, князь и властелин Нальшаная и Утены!
– Кунигас Даумантас погиб от рыцарских мечей, – холодно возразил Наримонт. – Это все знают и многие видели. Ведь так?
Князь обернулся к свите.
– Так! Так! – немедленно поддержали воины. – В клетку наглеца! В темницу его.
– Схватить самозванца! – махнув рукой, вальяжно приказал Наримонт.
Его воины поспешно бросились исполнять указанное… Однако не тут-то было! Не только явившиеся с самозванцем воины, но и простолюдины вступились тотчас же, окружив наглеца плотным строем. Выставили вперед рогатины и копья – попробуй, возьми!
Мало того! Когда, почувствовав неладное, Наримонт поворотил коня, намереваясь укрыться в замке – ворота уже невозможно стало затворить! Простолюдины пробрались и сюда, взяв все под свой контроль. Мерзкие, гадкие простолюдины! Правильно их немцы называют – чернь.
Между тем тот, кто называл себя Даумантасом, повернул коня к толпе:
– Славные люди Утены! Я, ваш князь Довмонт, явился занять престол вновь. При этом торжественно подтверждаю все прежние, дарованные вам, вольности и обещаю даровать новые! Торговые пошлины будут снижены на треть. Налоги и дань с лесных хуторов – в половину!
– Слава князю Довмонту! – громовым раскатом прокатилось в толпе. – Довмонту-князю слава!
– Брат мой Наримонт пока будет под домашним арестом, – чуть тише продолжал воскресший из мертвых князь. – До тех пор, пока нас не рассудят великие князья Тройнат и Миндовг.
Вот на это Наримонт согласился вполне. Да-да – пусть они рассудят!
– Надо бежать, княже, – между тем обернулся к нему верный слуга. – Повсюду предательство, заговор… мятеж!
– Я никуда не уйду! – узурпатор гордо вскинул голову. – Пусть будет так, как сказал мой брат Даумантас. Пусть нас рассудят.
Со всем возможным почетом нальшанские воины под командованием молодого боярина Любарта препроводили Наримонта в угловую башню, где и заперли в гостевых покоях. Впрочем, знатный узник мог и выходить, когда хотел – Довмонт велел не препятствовать.

Здесь все напоминало о погибшей супруге. Вот резная прялка – княгинюшка иногда пряла, вот пряслица с начатой вышивкой, а вот… Боги, боги, ну за что? За что же вы отняли любимую супругу? Бируте, Бируте… Ольга… Впрочем, Оленька не была супругой… но стала бы, обязательно стала бы!
Там, в рыцарском замке, Довмонт почти не вспоминал дорогую сердцу покойницу – некогда было, и не тем была забита голова. Потом побег, борьба за возвращение Утены, и вот только теперь, когда все более-менее успокоилось, на князя нахлынула самая жуткая тоска, какую еще называют смертной.
Честно сказать, Игорь и не думал, что так сильно привязался к Бируте, а вот поди же ты! И не только потому, что юная литовская княжна так сильно напоминала Оленьку. В Бируте и саму по себе просто нельзя было не влюбиться! Что и произошло с Даумантасом-Игорем. Увы, вновь обретенное счастье длилось недолго! Миндовг, проклятый Миндовг! Ничего, он еще заплатит за все, заплатит так, что мало не покажется никому. Надо же, прислал взамен убитой Бируте ту девочку, Рамуне. Издевался, видно… впрочем, среди язычников подобные замены практиковались, вполне.
Ах, Бируте… Сев на лавку, кунигас взял в руки прялку… и, скрипнув зубами, резко швырнул ее в угол!
– Пр-роклятый Миндовг!

– Князь! Друг мой Даумантас… – заглянувший в двери Любарт вошел без спроса и уселся на лавку. – Я знаю, тебе сейчас тяжело. Но… время лечит. Рано или поздно мы кого-то теряем. Отца с матерью, жену, детей… Так было, так есть. И так будет всегда, что бы мы ни делали. Боги сильнее нас! Даля, богиня судьбы, прядет свои нити так, как захочет, никого ни о чем не спрашивая. Я вот думаю… Ты счастливо ушел от крестоносцев, вернулся, чтобы править ради всех нас… Ведь так?
– Так, – согласно кивнул кунигас. – Ради вас, друзья мои, я и вернулся. Ради горожан, ради селян, ради всех людей… Я должен для них что-то сделать!
– Тогда делай! – тряхнув темной шевелюрой, Любарт хлопнул себя ладонями по коленкам. – Делай, и так, чтобы некогда было грустить! Чтоб не оставалось на это времени. Да, мне тоже безумно жаль Бируте, но… Но жизнь продолжается, князь! Надо жить, пока ради княжества и всех нас, а потом… Встретишь еще не одну красивую и добрую деву, жену. Она родит тебе здоровых и красивых детей…
– Бируте… – опустив голову, прошептал Довмонт. – Она бы тоже родила… если б успела.
– Так она понесла? – друг детства удивленно вскинул брови. – Не знал. Ты ведь так и не похвастался.
Кунигас отмахнулся:
– Что уж теперь об этом… пустое.
– Вот именно! О жизни надо думать, вождь. И – немного – о мести, – боярин поиграл желваками и недобро прищурился. – Если Миндовг виновен в смерти своей супруги… Ему не поздоровится, хоть он и великий князь!
– Вот уж поистине славные слова, друг мой! – Довмонт неожиданно рассмеялся и хлопнул приятеля по плечу. – Месть! Да, она будет… Хоть Бируте местью и не вернешь, но все же… ее душе, наверное, будет приятно.
– Думаю, в таком деле сами боги на твоей стороне, княже! – сверкнув глазами, подзадорил Любарт. – И я бы еще поискал предателей.
– Каких предателей?
– Сдается мне, наше поражение и твой плен – это не просто так.
Сказать по правде, Довмонт и сам думал так же, просто заниматься поисками пока не было ни времени, ни возможности. Теперь же – и то, и другое есть. Однако имеется и то, что нужно сделать в первую очередь – решить вопрос с Наримонтом. За него наверняка вступится Миндовг… проклятый убийца! Да и друг детства Тройнат не останется в стороне – это ведь он пожаловал Наримонту кусочек Жемайтии. Знатного пленника никак нельзя было убивать, да и вообще, следовало относиться к нему уважительно. Что ж, это можно. В конце концов, Наримонт же не убивал Бируте! Всего лишь отнял трон… Хотя теперь и оправдывался – мол, в отсутствие хозяина и все такое. Так ведь и верно – так оно все и вышло.
Что же касается той несчастливой битвы… Немцы оказались хитрее. А еще – удачливее: перехватили гонцов. Сирвид клялся, что не получал от князя никаких известий – и Довмонт не имел оснований ему не доверять.
– А не устроить ли нам пир по случаю моего возвращения? – искоса глянув на Любарта, усмехнулся князь. – Позовем бояр, всех наших…
– Славно! – боярин совсем по-детски хлопнул в ладоши. – Пир – это славно, мой вождь. Но сначала нужно поблагодарить богов за твое счастливое избавление… И напомнить им о княгине. Пусть там получше относятся к ней!

Так и сделали. Уже с утра Довмонт велел слугам готовиться к пиршеству. Сам же, в сопровождении Любарта, Гинтарса и верной дружины отправился в Нальшаны, нанести визит в священную рощу, умилостивить старых богов.
Доскакали быстро, да что тут было и ехать-то – рядом всё. Тем более и путь сухой, и солнышко светит – красота. По обеим сторонам дороги тянулись ухоженные поля, зеленые заливные луга с пасущимися коровами, рощицы. Сладко пахло клевером, и налетевший ветер принес приятную прохладу.
Уже совсем скоро показались за лесом деревянные башни Нальшанского замка, повеяло родиной. Кунигас, вспоминая, крутил головой. Вот здесь, на этой опушке они с приятелями в детстве играли в литовцев и рыцарей. Крестоносцами, естественно, никто не хотел быть, приходилось кидать жребий. Все без дураков, по-честному – иногда и сам юный кунигас играл роль магистра!
С легкой улыбкой на устах Довмонт придержал коня и обернулся к ехавшему чуть позади Любарту:
– Ты помнишь?
– Помню, князь! Как ты был магистром и свалился в яму!
– Не сам свалился, а ты же меня и толкнул!
– Не я – Альгирдас. И что же ему оставалось делать, ведь он же был литовцем, а ты – рыцарем.
– Добрые были времена!
– Да уж!

Князь не отправил вперед гонцов, явился внезапно, что вовсе не помешало местному нальшанскому воеводе вполне достойно встретить правителя. Доложили дозорные – понятно. Узнали кунигаса и дружину еще издалека.
Уже были настежь отворены ворота, уже ждали с непокрытыми головами и сам воевода, и воины, и простой, жадный до любопытства, люд. Даже старый интриган, жрец Будивид, не замедлил явиться! Стоял рядом с воеводой, поглаживая черную бородищу, в праздничной желтой тунике до самых пят. В правой руке – посох с навершием из черепа козла, на шее – ожерелье из мертвых птичьих голов. Все, как всегда, ничуть не изменился жрец за последнее время – все то же морщинистое лицо с горбатым, словно клюв хищной птицы, носом, все тот же хитрый, с недобрым прищуром, взгляд. Да и что такого могло сделаться с его лицом? Разве что кто-нибудь за что-нибудь по скуле бы съездил или своротил бы нос… Так нет же, не своротили, хоть, верно, и было за что: криве Будивид отличался скверным характером и патологической жадностью до женского пола, в том числе и до чужих жен.
– Слава князю! – завидев всадников, воевода помахал рукой.
– Слава князю! – в момент подхватили воины и простолюдины. – Слава!
Даже интриган жрец – и тот улыбнулся. Соскучился, что ли? Хм…
– Да пошлют вам боги удачу, – спешившись, князь обнялся с воеводой… и с криве.
Будивид, кстати, выглядел на редкость добронравным:
– Рад, рад, княже! Ты все же решился навестить нас. Навестить священную рощу… все деревья там помнят Бируте, да. Это ты славно решил.

Не тратя времени даром, высокие гости сразу направились к жертвеннику, в дубраву, на высокий холм. Княжьи слуги – отроки – везли с собой подношения богам: цветные шелковые ленточки, колокольчики, белых и черных петухов.
Петухов тут же и зарезали под старым дубом, привязали ленточки, повесили колокольчики на ветви росших рядом кустов.
– О Дьявас! Дьявас Праамжюс! Прими нашу жертву, великий повелитель мира и людских судеб!
Воткнув посох в землю, криве Будивид торжественно воздел руки к небу.
Сначала славили Дьяваса – отца всех богов, потом – его грозного сына Перкунаса, повелителя молний. Богинь – Аушру, Лайму, Габию…
Паре петухов Довмонт отрубил головы самолично, бросив к жертвеннику окровавленные, еще трепещущие тушки. Обезглавленные птицы еще какое-то время бегали, орошая траву красной жертвенной кровью.
Потом жрец отдал какое-то распоряжение своим помощникам, подошел к каждому боярину, шепнул что-то, кивая на князя. Все поняли. Разошлись, покинули рощу. Остались лишь Довмонт и жрец. Для главного дела.

– Идем, князь, – дождавшись, когда все ушли, позвал Будивид. Повернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал в дубовую рощу по узенькой, еле заметной тропе, терявшейся в густом и влажном подлеске. Здесь было довольно мрачно – темновато и сумрачно, так, что казалось, в дубраве и впрямь обитали боги. Могучие дубы ловили вершинами облака, под сенью деревьев росли кусты ракитника и дрока, стелилась по земле трава. Тут и там тропинку пересекали кабаньи следы, а совсем недалеко от ног князя, шипя, уползла куда-то под корни длинная толстая змея с блестящей черной кожей. А, может, то был священный уж – залтис.
– Сюда, – на развилке жрец обернулся, указывая дальнейший путь.
Минут через двадцать тропинка привела путников к огороженной невысоким частоколом хижине, наполовину вросшей в землю. Хижину окружал плетень, но ворота оказались распахнутыми настежь… впрочем, тут же появился плечистый длиннорукий парень с вытянутым землистым лицом – жрец или помощник жреца.
Рядом с хижиной располагался невысокий сарай, дверь которого оказалась запертой снаружи на засов. В сарай, однако же, не пошли, едва войдя во двор, Будивид обернулся:
– Обожди, князь. Покажу тебе кое-что…
Сказав так, жрец прислонил посох к плетню и исчез в хижине, по-хозяйски распахнув дверь. Отсутствовал он недолго – почти сразу же и вышел, держа в руках… большую тряпичную куклу с соломенными волосами!
– Вот, – на морщинистом лице криве вдруг заиграла улыбка, весьма странная улыбка, какая-то не совсем обычная для жреца, слишком уж мечтательная и добрая…
– Любимая игрушка Бируте. Да-да, в детстве она очень любила играть в роще… Ее родной дом не так далеко отсюда… да ты сам знаешь, князь.
– Бируте играла здесь? – Довмонт удивленно повел плечом. – Вот уж никогда б не подумал.
– Играла, играла, – подтвердил Будивид. – И кукла эта – ее. Вот что, князь… давай-ка мы вспомним Бируте… и выпьем за нее и за богов и богинь.
Жрец неожиданно щелкнул пальцами, подзывая слугу. На зов тот час явился дюжий молодец с глиняной крынкой в руках. В крынке плескалась какая-то розоватая жидкость, похожая на ягодную бражку… по крайней мере, на цвет и на запах.
– Пей, князь!
Было не очень похоже на то, что Будивид вдруг собрался отравить своего правителя. Слишком уж много свидетелей… было. Не такой уж жрец и дурак, чтоб этого не понимать.
– Если хочешь, я выпью первым.
– Нет!
Довмонт сделал глоток…
Что ж… на вкус – тоже брага. Ягодная. И забористая – не отнять. Служка живенько принес деревянные кружки, и князь с криве уселись запросто прямо в траву, что росла у хижины. Уселись и снова выпили… Служка налил еще…
Князь неожиданно быстро захмелел, так, что весь мир, все вокруг вдруг показалось ему радостным и приятным. Сияющее в чистом светло-синем небе солнышко, зеленая травка, березки, дубки… А цветы? Сколько здесь цветов, как же Довмонт их раньше-то не видел, не замечал? Вот василек – лучистый и синий-синий… как очи у милой Бируте, ныне такой далекой, недостижимой. Вот ромашки – белые с желтым, вот лесная фиалка, вот иван-чай, а вот – клевер. Розовый, сладкий, такой, как поцелуи Бируте… Бируте…
Позади вдруг послышались чьи-то легкие шаги. Князь резко обернулся:
– Бируте!
Юная княгиня возвратилась, шла прямо к нему! Тонкая хрупкая фигурка в простом льняном платье. Милое, такое родное лицо, светло-русые локоны и синий-синий взор!
– Милая!
Кунигас бросился к супруге, восставшей из темных глубин небытия, хотел обнять… и вдруг замер. Это была вовсе не Бируте! Похожа – да, но лишь только похожа, не более. К тому же – заметно моложе, совсем еще девочка.
– Это небесная сестрица Бируте, – Будивид подошел, встал рядом и, вытянув рук, погладил девушку по волосам. – Она передаст куклу хозяйке… Ты передашь, милая? Готова ли?
– Готова, дядюшка Будивид. Я так долго ждала этого дня!
– Идем, дитя… – жрец оглянулся на князя. – Иди и ты, кунигас.

Втроем они пришли к жертвеннику – плоскому серому камню под сенью старого дуба. Помощники криве – молодые парни-жрецы – достали свирели и бубны, заиграли, запели. Полилась примитивная – в три ноты – мелодия, в коей главными были слова.
– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Прими нашу жертву, Дьявас, отец богов! И ты, Перкунас, прими! И ты, Аушра, дева утренней зари. И ты, Жемине – мать сыра земля!
Жрецы уже не пели – причитали, вздыхали, плакали, поминая при этом Бируте, называя ее «невестой велей».
– С нами нет невесты, с нами нет невесты, – нелепо пританцовывая, внес свое слово жрец Будивид. – С нами гостья, с нами гостья!
– Гостья велей, гостья велей! – подхватили молодые жрецы, запрыгали, забегали вокруг юной девы, замахали руками:
– Гостья! Гостья! Гостья!
– Не собрались мы ныне на могильном холме, – потрясая посохом и зловеще щурясь, продолжал причитать криве. – Не проводили Бируте… Другие проводили, честь по чести, как надо. У нас же к ней – гостья! Гостья велей!
– Гостья! Гостья велей! Гостья! – заорали парни.
Навязчивая мелодия то исчезала, то появлялась вновь, накладываясь на ускоряющийся ритм, отбиваемый ладонями и ударами бубнов. Солировал, как водится, главный жрец:
– Ее мы пошлем, ее мы пошлем! Посадят гостью на скамью велей!
– На скамью велей! На скамью велей!
– Посадят гостью на скамью!
– Гостью! Гостью!
Все быстрее кружились жрецы. Словно исполинские бабочки, порхали вокруг юной гостьи, невесты велей, синеглазой девчонки без имени. Впрочем, а зачем ей имя? Она и так – невеста. Все знали, что это значит. И жрецы, и сама гостья… и князь. Аспирант Игорь Ранчис почти полностью растворился в темной душе язычника-кунигаса, жителя девственных литовских пущ. Он мог только смотреть, наблюдать… и ничего не мог сделать. Может быть, так подействовал напиток, поднесенный коварным Будивидом, а, может – колдовство, магические заклинания, те, что орали сейчас жрецы. Как бы то ни было, а Игорь, к ужасу своему, понимал, что сейчас произойдет… и чувствовал, что молодой князь Даумантас никак не противится этому, наоборот – испытывает бурную радость!
– Гостья велей! Гостья велей! Приветствуй богов!
Подняв руки над головой, девушка посмотрела в небо. Улыбнулась, словно бы увидела так кого-то, кто манил ее, ждал.
Под звон бубнов и протяжные крики один из молодых жрецов ловко стащил с гостьи платье. Другой жрец поспешно надел ей на голову сплетенный из васильков венок. Готовились, значит… сплели…
– Иди, гостья, иди… Иди!
Все стихло вдруг. Лишь запоздало дернулся, звякнул бубен. В наступившей тишине, нарушаемой лишь пением птиц, юная нагая дева спокойно улеглась на жертвенный камень. Словно птица, собирающаяся взлететь, развела в сторону руки, закрыла глаза. Легкая улыбка кривила уста ее, да тревожно вздымалась грудь.
Наклонившись, Будивил положил ей на живот куклу и обернулся к Довмонту:
– Проводи гостью, князь. Пусть она передаст твой поклон незабвенной Бируте!
– Пусть передаст…
– Делай!
Подойдя к распластанной на жертвеннике деве, князь опустился на левое колено, вытащил из-за пояса кинжал и, призвав Жемину-землю, вонзил сверкающий клинок под левую грудь «юной невесты велей». Вонзил умело и быстро, как и положено воину, так что жертва не мучилась, умерла сразу. Лишь слегка вскрикнула – и всё.
Хлынувшая кровь залила камень, и Даумантас вытер кинжал о траву. Потом поднялся на ноги, спокойно и деловито, с сознанием честно исполненного доброго дела. С точки зрения язычника это и было добро.
– Мы сделали славное дело, князь, – Будивид довольно потер руки. – И можем продолжить пир уже с полным правом. Я вижу – ты достойный сын своего отца! И никогда не предашь наших богов… как некоторые.
Наверное, под словом «некоторые» криве имел в виду Миндовга. Впрочем, тот, поиграв в католичество, все-таки вернулся к своей старой вере.
На продолжившемся после принесения сакральной жертвы пиру молодой кунигас был не особенно весел. Да, он оказал мертвой супруге последние почести – какие уж мог. Да, сделал ей приятное – послал на тот свет куклу, любимую игрушку детства. Однако же от этого всего милая Бируте не стала ближе, не стала живой, не сидела сейчас рядом, не улыбалась, не пила сладкое ягодное вино. Бируте…

* * *

Оставшийся в Утенском замке старый воевода Сирвид тоже не очень-то радовался. Да и чему было? Вновь вернулся тот, о ком уже забыли, кого похоронили хотя бы в мыслях. Вернулся, и что теперь? Отправиться на покой… или же начать все заново? В конце концов, ни Миндовг, ни Тройнат еще не решили, кому владеть Утеной! Возможно, Довмонту вновь останутся лишь Нальшаны… а, возможно, и нет. Что гадать – о том знают только боги. Да великие князья.
Еще одна мысль тревожила воеводу – о собственном предательстве. Нет, это не проснувшаяся совесть поедом ела душу, совершенно наоборот! Тревожно было от другого – все ли сладили тогда верно? Снеслись с крестоносцами… ну, это вряд ли кто узнает, а вот гонцы… гонцы от князя… Если вдруг кто дознается, что Сирвид велел их убить и не бросился сломя голову на зов князя?
Покряхтев, князь поднялся с лавки и велел кликнуть слугу. Особо доверенного в самых скользких делах порученца, всей своей жизнью целиком обязанного воеводе. Он откликался на имя Яан, или Янис, и вроде как признавал веру в литовских богов… однако долгое время был прислужником крестоносцев, мало того – их шпионом, и знал о том только старый Сирвид.
– Звали, мой господин? – войдя, Янис низенько поклонился, придержав рукой серенький плащ. С неприметным лицом, невысокий, но сильный и жилистый, малый себе на уме и далеко не дурак.
– С теми воинами из дозора… – слегка прищурив глаза, воевода начал прямо, без предисловий, – ты все сделал, как надо?
– Обижаете, господин! – качнув головой, слуга зловеще улыбнулся и погладил висевший на поясе нож. – Все исполнено в точности. Они не заговорят никогда.
– Хорошо… – Сирвид задумчиво скривился и, встав с лавки, подошел к очагу. – Интересно, кто явится первым – Миндовг или Тройнат?
Воевода спросил вовсе не слугу – сам себя и сам себе же ответил:
– Кто б ни явился, а нужно обернуть все к собственной выгоде. Будь наготове, Янис!

* * *

Тройнат-князь с дружиной и свитою явился в Утену уже на следующий день после того, как кунигас принес в жертву богам юную «невесту велей». У Миндовга же оказались какие-то неотложные дела в Новогрудке, так что он и вообще не собирался ехать в какую-то забытую богами Утену! Наримонт был вассалом Тройната, так же, как и Довмонт, и следовало поскорей рассудить их спор. Впрочем, тут и рассуждать-то было нечего, жмудский владетель решил все еще раньше, отдав Довмонту Утену, а Наримонту – часть жемайтских уделов. Все это Тройнат подтвердил сразу же по приезду, после чего сразу же отправился в Нальшаны – поклониться старым богам.
Как хлебосольный хозяин, Даумантас было собрался сопроводить своего покровителя и старого друга, однако же Тройнат ответил отказом:
– Нет, дружище. Пойми, мне бы хотелось прокатиться одному… Пойми, если я возьму с собой тебя – обидится Наримонт, если его – затаишь обиду ты. Брать же вас вместе мне что-то не очень хочется. Вы ведь, увы, не друзья. Вот думаю, как бы на пиру не подрались!
– Не подеремся, – угрюмо заверил Довмонт. – Но и друзьями мы, верно, не станем. Никогда.
– Как знать, как знать. Да! Если желаешь, отправь со мной славного Сирвида-воеводу.
Тройнат ухмыльнулся, потеребил бороду, да, вскочив на коня, выехал с частью свиты в Нальшаны, обещав вернуться к вечеру. Кроме верных воинов, с владетелем Жмуди отправились и средней руки купцы, приставшие к дружине князя еще в жемайтских лесах. Понимая всю выгодность торговли, Тройнат их привечал, имея с каждого свой процент, пусть небольшой, но ведь и торговцев набралось почти с дюжину. Добраться под охраной княжеской дружины до Утены и Нальшан – а там и до Пскова недалеко, и до Новгорода.

Высоких в гостей в Нальшанах встречали по первому разряду, Довмонт все же ухитрился послать вперед гонца с важной вестью. Великий князь Жемайтский довольно кивал, принимая подарки, а потом, вместе с воеводой Сирвидом и частью дружины, отправился в священную рощу, где принес жертву богам, а затем уединился с воеводою и жрецом Будивидом на старом полузаброшенном жертвеннике.
Испросив разрешения хозяина, ушлый слуга Янис-Яан запахнул поплотней свой серенький плащ да зашагал к реке, к перевозу, где как раз начиналась ярмарка. Проезжие гости-купцы раскладывали свои товары, приобретенные в Риге и Мемеле мелким оптом. Различного рода хозяйственные ножи, подковы, замки, украшения из янтаря, серебряные зеркала, добротное немецкое сукно разных расцветок, даже стеклянная посуда и тонкое оконное стекло – вещь изысканная и в здешних лесах доселе невиданная. Вокруг «стекольщиков» сразу же столпился народ – дивились.
– Это, глянь-ко – видно все! И ветер не дует.
– А почем? Сколько-сколько? Ого! Однако и бычьим пузырем обойдемся.
Торговый приказчик, высокий парень с красивым лицом и соломенно-золотистыми волосами, почти скрытыми под зеленой суконной шапкой, согнав с лица презрительную ухмылку, пристально наблюдал за покупателями:
– Эй-эй-эй! В руки-то не бери, уронишь! Положи, говорю! Разобьешь – вовек не расплатишься.
– Дак что же оно – бьется, что ли?
– Бьется, бьется! Сказал же – не трогай.
Пошаталась толпа у «стекольщика», поглазела, да и разошлась по другим торговцам. Правда и есть – ну и к чему это дурацкое «стекло», коли оно от любого щелчка бьется? Другое дело – сукно! Сторговаться бы подешевле, набрать хотя бы обрезков. Из обрезков-то можно и плащик пошить, и шапку, да еще и богам на жертвы останется. Хорошее сукно – крепкое, крашеное. Коричневато-желтое, зеленое, синее.
Мало людишек у приказчика, что стеклами торговал, осталось. Один, два… да и те не покупали – любопытничали. Вот еще третий подошел, шапку на глаза надвинув. Постучал по стеколышку ногтем – наглый!
– Э, парень!
Хмыкнул наглец, поправил на плече плащик серенький, вскинул глаза:
– Ну, здравствуй, Отто!
– Тьфу ты!
Приказчик тут же принялся затравленно озираться, скукожился весь, словно бы хотел стать меньше ростом. Тонкие губы его раздраженно кривились, в серых глазах явственно мелькнул страх.
А нахал стоял себе, ухмылялся:
– Что, не узнал?
– Узнал, узнал, – замахал руками торговец… предатель, жмудин, нареченный в крещении Отто и презиравший своих прежних богов. Он любил только деньги – золото, серебро… точно так же, как слуга воеводы Янис. Эти подлые людишки нашли друг друга давно, еще с той поры, когда шатались по рыцарским замкам да мызам, нанимаясь то кнехтами, то слугами, то палачами.
– Думаю, ты не просто так пришел, Яан. Отойдем-ка…
Переглянувшись, старые знакомцы поднялись к старой березе, что росла на берегу реки, прямо на склоне. Лучше места для тайных бесед просто не было – рядом луг, простор, никто незаметно не подберется, не подслушает.
Речь зашла о деньгах. Ну, конечно, о чем же еще-то? Что еще могло волновать сих славных господ с такой силою, что у Яниса от вожделения дрожали руки? Отто же скривился, всем своим видом давая понять, что ничего его особо-то не интересует… Старался не продешевить!
– Хотя что я тебе говорю? – сплюнул в траву Янис. – Ты же едешь в Плескау, а там это трудновато будет сбыть.
– Можно и там, – Отто хмыкнул и задумчиво почмокал губами, словно прикидывал в уме что-то очень важное. – Но ты прав – там больше возни. Искать нужных людей – это долго. Что ж… придется мне вернуться назад, в Ригу! Ради нашей с тобой прибыли, дружище Яан.
– Нет уж! – Янис, как видно, знал своего дружка как облупленного, а потому возразил довольно-таки резко. – Денежки – сразу.
– Но ведь все надо еще продать! А вдруг не довезу? Погоды-то нынче стоят – жаркие. Товар-то хоть свежий?
– Свежайший. Только вчера все и сладилось… Мой знакомец держит тушку в леднике. Так что… сам все и возьмешь. Все, что тебе надобно.
– Не мне, но людям, дружище. Славным, очень неплохим людям. Страждущим от всякого рода болезней, людям. Один я им и помогаю… почти.
– Так пошли уже…
– Подожди. На телеге проедем?
– Проедем чуть. Но там дальше узкая лесная тропа. Да не сомневайся, поможем! Донесем!
– Я и не сомневаюсь, – холодно прищурился Отто. – Вот только прикидываю, во что мне обойдется ваша помощь, ага.

Не прошло и десяти минут, как два прощелыги уже ехали по тенистой лесной дорожке на скрипучей телеге, запряженной смирной пегой лошадкой. Лошадь косила глазом и все время фыркала, в телеге же громыхали два дубовых бочонка, какие обычно используют для засолки мяса или рыбы.
– Ну вот, – глянув на обступившие дорожку деревья, Янис потеребил плащ. – Приехали, слезай. Вон по той тропке теперь.
Привязав лошадь к старой рябине, Отто деловито прихватил подмышки оба бочонка и осведомился, далеко ли идти?
– Да рядом тут, – его спутник сорвал с рябины веточку – отмахиваться от комаров. – Но все время в гору. Зато потом – под гору, ага.
Златокудрый жмудин все же был крепким парнем. Сопел, но бочонки тащил, что и понятно – своя ноша не тянет. Уже совсем скоро узенькая тропа вывела приятелей к серому покосившемуся плетню, за которым виднелись хижина и сарай.
Велев своему дружку ждать, Янис подошел к плетню и негромко позвал:
– Эй, Вашко! Это я.
На зов из хижины выглянул длиннорукий малый с вытянутым землистым лицом и в странной одежде – длинном белом балахоне, испачканном подозрительными бурыми пятнами.
– Кого еще тут носит? – неприветливо щурясь, парняга поднял топор, валявшийся рядом с хижиной… и вдруг удивленно хмыкнул:
– Янис? Ты… ты зачем здесь? Здесь не место чужим, я же предупреждал!
– Извини, друг, – поправив серенький плащ, Яан развел руками. – Просто дело не терпит отлагательств.
– А, вон ты о чем, – Вашко быстро обшарил глазами заросли. – Там, на тропе… покупатель?
– Он. Мой давний знакомец, не сомневайся.
– Расчет сразу! – хмуро предупредил длиннорукий.
– Он знает.
– Тогда идем.
Невдалеке, на тенистом склоне холма, располагалась большая квадратная яма, скрытая сверху досками и соломой – ледник. Вокруг густо росли крапива и чертополох, а чуть ниже – малина. Заросли были те еще, не продерешься!
Откинув доски, длиннорукий кивнул на хиленькую приставную лестницу, ведущую в темноту, и буркнул:
– Что встали-то? Лезем.
На правах хозяина он полез первым. Следом в ледник подался и Янис, а уж затем – поставив бочонки рядом – и Отто.
– Поможете вытащить, – предупредил Вашко. – Тут темно, не увидим, что резать. Да и ледник.
– Так что тащить-то?
– Ну… вот.
На старых кусках льда, покрытых соломою и крапивой, лежало обнаженное девичье тело, бледное, как сама смерть.
– Красивая, – цинично хмыкнул Янис.
Отто же потер руки и подогнал:
– Ну, так давайте же поскорей.
– Невеста велей, – поднимая труп, зачем-то пояснил Вашко. – Держите… я сейчас веревочку привяжу.
Тело так и вытащили – на веревке. Разложили прямо на досках… Отто даже вздохнул: действительно, красивая девка. Что ж, так даже приятнее…
– Все, можно уже?
– Да.
Не говоря больше ни слова, златокудрый предатель жмудин вытащил из-за пояса мясницкий разделочный нож. Примерился… воткнул, сделал надрез умело и быстро… Крови почти не была – свернулась, стекла уже.
Первым делом Отто вырезал печень. Тут же и положил аккуратно в бочонок кровавый кусок мяса. Присыпал крапивою…
– Это для господина Диркса, бургомистра. Печень покойников хорошо помогает от подагры. А матка покойницы – от бесплодия… это для одной богатой вдовушки, купчихи… Сейчас вырежем…
Жмудин снова взялся за нож… и вдруг удивленно вскрикнул:
– Она девственница? Вот славно-то, вот так славно! Девственная плева хороша от лихорадки. Особенно если ее как следует высушить и смешать с пометом серых крыс или с толченой мумией. Ах, красота какая… ах…
Сбросив с себя почти всю одежду, чтоб не запачкаться, предатель резал девичий труп спокойно и тщательно, словно разделывал говядину и свинину. Да и как могло быть по-другому, коли речь шла о деньгах, о больших деньгах! В качестве лекарства все части трупов очень высоко ценились, частенько бывали случаи, когда покойников с виселиц крали почти сразу же после повешения, так, что даже приходилось выставлять стражу.
– А вот и сердце! Сердце я продам одному эскулапу из Ревеля. Засолю, и продам… Эй, чтоб меня… Забыл прихватить кувшин для жира.
– Так жир-то твердый, – слуга славного воеводы Сирвида Яан следил за всем процессом с большим интересом и без тени брезгливости. Его тоже интересовали сейчас только денежки… впрочем, как и всех остальных участников сего кровавого действа.
– Это сейчас он твердый, да и то не особенно, – резонно заметил жмудин. – А нагреется? Солнышко припечет? Вытечет весь – прямые мне убытки.
– Там внизу, есть старая крынка, – вспомнил Вашко. – Достать?
– Доставай, доставай…
– Угу.
Младший жрец Пикуолиса Вашко давненько уже приторговывал трупами жертв, точнее сказать – их частями, весьма популярными в качестве средства избавления от болезней по всей Европе. Вообще-то, жертвы полагалось сжигать, но… Люди хотели лечиться, но не знали, как… Вернее – очень даже знали. Части мертвеца – самое оно то!
– Та-ак… – окинув истерзанное тело задумчивым взглядом художника, Отто быстренько отрезал покойнице пальцы и уши – прекрасное средство от сглаза и от колик в боку.
– Ой, и у меня частенько в боку колет! – вспомнил вдруг слуга. – Вот тут, слева… особенно на погоду – осенью и весной. Эй, Вашко, ты мне пару пальчиков не продашь?
– Так они мои уже! – рассердился жмудин.
Янис, однако же, не уступал:
– Как это вои? Ты же их еще не купил! Верно, Вашко?
Жрец уже выбрался из ледника, притащив большую глиняную крынку для жира, и, почуяв выгоду, тут же поддержал своего дружка:
– Нет, еще не купил. Так что я могу продать, да.
Дело шло к доброй драке, вполне возможно, закончившейся бы тем, что жир срезали бы с нового трупа, и, скорее всего, этим трупом стал бы златокудрый предатель Отто! Однако же тот был весьма неглуп и, адекватно оценив ситуацию, смог наступить на горло собственной алчной песне.
– Ладно, договорились. Пока не купил – продавай.
– Тогда я и немного жирку возьму, – вконец обнаглел Янис. – Для своего господина.
– А чем платить-то будешь? – Вашко неожиданно заволновался. – У тебя что, деньги завелись?
– Деньги, может, покуда и не завелись… Но кое-что имеется!
Пошарив за пазухой, ушлый слуга вытащил небольшой сверток и, развернув грязную тряпицу, явил на свет божий дивной красоты перстень! Серебряный, с плоским коричневатым камнем. Тот самый, что не так уж и давно снял с убитого мальчишки-гонца. Перстень, конечно, стоил не так уж и мало… но жир и пальцы покойника можно было продать намного дороже!
При виде перстня глаза жреца вспыхнули алчностью:
– Беру колечко! Беру! Забирай пальцы…
– Э, только не все! – с тревогой обернулся окровавленный Отто.
Янис с усмешкою успокоил:
– Не все не все. Только с одной руки – с левой. И – толику жира… Вашко, друг, у тебя еще одна крынка найдется?
– Крынка? Крынки нет, но… Однако туесок плетеный сыщется.
– Тащи сюда туесок!
Жмудин снова вздохнул, перехватил нож поудобнее, обернулся:
– Чем болтать попусту, помогли бы перевернуть…
– Дак поможем, ага.
Перевернули. Аккуратно содрав кожу, Отто срезал жир с ягодиц, а потом – труп снова перевернули – с живота и бедер…
– Голову тоже возьму… Засушу – продам алхимикам.
– Бери, бери, не жалко. Денежку только готовь, да.
Всего час кровавой работы, и с мертвым телом невесты велей все было кончено. Остался лишь позвоночник, кое-какие кости да требуха. Получив от покупателя деньги, Вашко сложил все это в мешок да выбросил тут же недалеко в омут, рыбам на корм. Сам же уселся рядом, на бережку и долго любовался перстнем. Красивое колечко, чего уж… и жрец знал, кому его подарить.

* * *

Пока троица негодяев потрошила труп, жмудский властелин Тройнат, Сирвид-воевода и Будивид-жрец, уединившись на старом капище, вели важные беседы, совсем не предназначенные для чужих ушей, особенно – для ушей князя Довмонта.
– Миндовг нам мешает, он лишний… Совсем лишний, вы понимаете? – Тройнат-князь прищурил левый глаз, отчего стал похож на вырезанного из дерева чертика, в чем-то добродушного и смешливо-лукавого, но с маленькими глазками. Налитыми самой лютейшей злобой.
На пути Тройната к власти над всею Литвой стоял Миндовг, бывший король, властелин. Да, когда-то они были союзниками, нынче же два медведя в одной берлоге не уживались.
– Миндовг не только отступник, – пригладив бороду, негромко промолвил жрец. – Он отнял у нальшанского князя жену. Любимую жену, между прочим.
– Ты о Даумантасе? – жмудский властелин встрепенулся. – О, я хорошо знаю этого славного парня! Он никогда не простит Миндовгу смерти своей любимой супруги… Он будет мстить!
– И это нам на руку, – согласно закивал Будивид. Морщинистое лицо его выражало крайнюю степень довольства…
Как и лицо старого воеводы! Эти двое не зря опасались Даумантаса, молодой кунигас мог стать для них очень опасен. Вдруг да зачнет розыск, дознается до предателей? Даумантаса следовало убрать… и теперь уже не ради обещаний Наримонта, а ради самих себя. Ради собственной спокойной и счастливой жизни.
Все трое какое-то время молчали, обдумывая каждый свое, а, может, и общее. Воевода Сирвид, погладив свои вислые усы, первым нарушил молчание:
– Думаю, можно поручить кое-что Даумантасу… Он ведь не оставит свою месть.
– Да-да, – тут же поддакнул криве. – Месть – угодное богам дело.
Тройнат скептически скривился:
– Однако ж Миндовг уже загладил свою вину, прислав Даумантасу новую невесту. Другое дело, что наш кунигас почему-то отослал ее прочь…
– Значит, все еще любит свою Бируте! – хмыкнул жрец. – Нам следует поспешить. Пока желание мести не остыло. Кстати, у меня есть очень хорошее зелье. Оно туманит разум… и требует крови!
– Что еще за зелье? Впрочем, давай, – князь махнул рукой и внезапно потер руки. – Что касается Даумантаса… Я сам поговорю с ним уже в самое ближайшее время!

Глава 7
Литва

Длиннорукий Вашко не всегда был жрецом, не с самого детства, как некоторые. Кто-то его за это презирал, а кто-то завидовал. Тот, кто попадал в жрецы еще ребенком, часто давал обет безбрачия, полностью посвящая свою жизнь службе великим богам и богиням. В большинстве своем такими были девушки – вайдилутес, невесты богов. Однако имелись и юноши… правда, Вашко к таким не относился и знал, что никогда не станет главным жрецом, так и просидит всю жизнь в помощниках.
Другой бы расстраивался каждый день, молил бы богов в надежде изменить собственную злую судьбу, да только не длиннорукий! Еще в детстве он вместе с матерью угодил в плен к тевтонцам, и теми был продан датчанам. Там, в датском Ревеле, Вашко провел три года, и даже был крещен именем Петр. Однако лет в тринадцать от хозяев своих сбежал, попавшись на мелкой краже. Шатался по Ревелю, по лесам, связался с шайкой – там и познакомился с Яаном-Янисом, да потом и в шайке надоело, особенно когда стали прижимать рыцари. Улучив момент, скрылся Вашко в лесу, в самой чаще, да подался в родные земли, в Нальшаны. Там родичи жили, да и великий жрец Будивид был не чужой человек, пригрел сиротинушку, взял слугою… а потом вот Вашко и до младшего жреца дорос. Старался! Однако, старую веру приняв, от новой не отрекся, не сказал даже про свое крещение. Просто – в шайке еще – выкинул нательный крестик в грязную лужу. Потом у Иисуса прощения попросил – на всякий случай. Покаялся – мол, такая уж нужда была. Когда же стал жрецом, тоже нового бога не забывал. Вырезал из коряги крест, спрятал в надежном месте да время о времени творил требы – обмазывал куриной кровью, один раз даже принес в жертву зайца. Зачем нового бога обижать? Пусть вместе со старыми живут мирно и Вашко во всем помогают.
Правду сказать, на самом-то деле давно уже только один бог поселился в темной душе длиннорукого. Только один… зато какой! Ему, этому богу, на самом деле, молились все – и рыцари, и купцы, и многие язычники-литовцы. Бог этот звался алчность! Или – золотой телец, как говаривал один ревельский священник, коего как раз Вашко-то и обокрал в числе многих. Служить золотому тельцу поначалу было страшно, но выгодно! Тут как раз кстати пришлось знакомство с Янисом – тот вдруг объявился у самого воеводы в слугах! Старые знакомцы встретились как-то случайно уже поздней осенью, на Велинес – грустном празднике мертвых. Встретились, признали друг друга… ну и пошли дела. Когда-то выгонные, когда-то – не очень, но кое-что Вашко всегда перепадало. Кое-что… Нынче же выпала большая удача с той мертвой девкой! Вот уж поистине, благоволение богов, не забыть бы всех их умаслить. Смазливый жмудин Отто серебришком расплатился с лихвой! Да еще от Яниса – перстень. Не такое уж и дорогое колечко, не так уж много в нем серебра, да и камешек так себе… Однако же – красиво! Сразу видно – вещь стоящая, как раз для подарка.
Вот уже год спелся молодой жрец с одной ушлой вдовушкой, что держала постоялый двор на нальшанском посаде. Впрочем, постоялый двор это громко сказано – конюшня, амбар для товаров, корчма да постоялая изба – людская. Однако и это какой-никакой доход приносило, да и, кроме всего прочего, вдовушка держала четырех дойных коров да одного нетеля. Это не считая коз. При таком стаде, само собой, имелся и покос, бывший общинный, но давно уже вдовушкой прихваченный… с благоволения Будивида-жреца.
Звали вдовушку Милдисе, в честь богини Милды, и особой-то красотой она не отличалась, зато выделялась статью и имела такую могучую грудь, коей позавидовала бы корова. Все при всем! А что лицо рябое… так с лица-то воду не пить. Всем вдовушка взяла, только вот характер… Даже по меркам Вашко – очень уж жадная!
Впрочем, к визитам молодого жреца Милдисе относилась весьма благосклонно, в хозяйстве мужские руки отнюдь не лишние. Однако же дело могло зайти и о женитьбе… коли бы возможный жених был бы не голь-шмоль, а человек зажиточный, солидный. Хотя бы что-то имел.
Вашко теперь имел серебришка изрядно! Да еще перстень. Под вечер как-то зашел, вытащил, поигрался колечком… На, мол, хозяйка Милдисе, дарю.
– Хо! – вдовушка искренне удивилась и обрадовалась. – Это что – мне, что ли?
– Тебе, тебе, – жрец не удержался, хлопнул возлюбленную пониже спины. – Дарю! А еще у меня серебришко есть… Коли сарай поправить надо или там амбар. Или прикупить кой-чего…
– Ах, Вашко! Какой ты у меня нынче красивый!

* * *

Верный воинский слуга Гинтарс нынче не узнавал своего князя. После смерти Бируте и после собственного чудесного возвращения кунигаса словно подменили. Если раньше Даумантас терпеть не мог старого жреца Будивида, то нынче почти постоянно с ним встречается да частенько наезжает в Нальшаны, в старую священную рощу. Все творит требу богиням, поминает погибшую жену. Видно, сильно любил, и, может, до сих пор любит, хотя и нет Бируте уже.
Юноша посмотрел на княжеские покои, располагавшиеся в высокой деревянной башне Утенского замка, и неожиданно для себя вздохнул. Интересно, будет ли у него вот такая любовь, как у князя? Наверное, да. В отличие от многих прочих, Гинтарс был сиротою, и кунигас всегда покровительствовал ему. Правда, даже и Даумантас вряд ли мог бы заставить боярина Довьята выдать за безродного слугу свою младшую дочь Аушрайте. Хотя, если подумать… Не так уж и богат Довьят-боярин, за двух старших дочерей он уже дал приданое, а вот осталось ли что для третьей дочки? Осталось, конечно же, но не так уж и много. Правда, не только в приданом дело; наверняка сам-то боярин хочет породниться с каким-нибудь богатым и уважаемым родом. Только вот – захочет ли богатый и уважаемый род породниться с Довьятом? Что у него есть-то? Старый бревенчатый дом, усадьба, кусок землицы да с десяток пахарей-рабов? Ну, по сравнению с другими и это много.
Не зря, ох, не зря думал юноша о боярине Довьяте. Сказать по чести, юная Аушрайте нравилась Гинтарсу уже больше года, с прошлолетнего праздника Расос. Именно тогда подросток впервые увидел Аушрайте. В красивом вышитом платье, с косами цвета льна и блестящими карими глазами, девушка тогда показалась парню настоящей красавицей. Да что там показалась – она такой и была!
С той летней поры сердце влюбленного не знало покоя! Юноша специально искал встречи, подстерегая предмет своих воздыханий на ярмарке, на празднике, на прославленьи богов в священной роще, на реке, на покосе – везде! И – о чудо! – девушка, наконец, обратила на него внимание. Улыбнулась даже! Или… просто посмеялась над голенастым подростком, неловким и худым. Нет, нет, не посмеялась, Гинтарс не так уж и мал, и совсем не тот, что раньше – вытянулся, раздался в плечах – пусть чуть-чуть, но раздался же, возмужал! Пушок над верхней губою полез – уже можно бриться. Или отпустить бороду и усы… Отпустил бы, да жаль, не росло ничего пока как следует.
Все время, каждую свободную минуточку, Гинтарс думал о встрече. Мечтал, фантазировал. Вот бы подгадать так, чтоб все произошло на покосе. Он, Гинтарс, проезжал бы мимо на лихом коне, а тут… а там – крики, вопли! Выползла из кустов ядовитая змея, бросилась на Аушрайте – вот-вот укусит. Все – в панике, а Гинтарс – тут как тут! Хватает змеищу рукою, ломает шею… И спасенная красавица пылко целует его в губы. А там… там и до свадьбы недалеко.
Вздохнул Гинтарс. Вряд ли получится со змеею. Никак уж так не подгадать… а даже и подгадаешь, гадину все равно раньше убьют. Хватанут косою или серпом. Это же не священный уж, не жалко.
А вот если на реке? Отправится Аушрайте купаться да начнет тонуть… Тут и Гинтарс… Нет! А вдруг не начнет тонуть, да еще и увидит, как он за ней подсматривает. Потом позору не оберешься!
И так выходило – не очень, и этак – нехорошо. Тогда как же? Как же внимание на себя обратить? Как-как… Да на ближайшем же празднике, в честь лауку двасиос – полевых духов! Девчонки как раз собираются, плетут цветы, потом поют все, водят хороводы. Парни же дарят подарки тем девчонкам, которые нравятся. Вот бы и подарить! Только не венок, а что-нибудь такое, действительно стоящее, к примеру – янтарные бусы. К празднику как раз понаедут купцы… Вот только на что купить?

– Эй, ты оглох, что ли, парень?
Гинтарс дернулся, обернулся – перед ним стоял сам кунигас. Как всегда в последнее время – хмурый, в длинной тунике с вышивкой, в красных сафьяновых сапогах, с непокрытой головою.
– Ох, господине… задумался.
– Задумался? – Довмонт неожиданно рассмеялся. – Интересно, о чем?
– О… о любви, господине… – признавшись, юноша поник головою.
– О любви? Впрочем, тебе пора уже. И что, есть кто на примете?
– Да есть… – сверкнув светло-голубыми глазами, парень собрался с духом и выпалил: – Могу я спросить, князь?
– Спрашивай.
– Имею ли я право на долю добычи? Или, как слуге, мне ничего не…
– Имеешь! – резко оборвал кунигас. – Только зачем тебе доля? А-а-а… понял, понял. Не иначе подарок хочешь купить? Что ж, догадаться не трудно, коль такие речи завел. О деве не спрашиваю, но… что надумал преподнести, если не тайна?
– Бусы, мой господин.
– Бусы? Хорошо. Подойди вечерком, немного серебришка получишь. Сейчас же бери на конюшне коня да скачи в Нальшаны. Передашь кое-что криве. Поскорее скачи – на обратном пути отдохнешь.
– Ох, княже… – услыхав о важном поручении, парнишка расхрабрился еще больше. – А можно мне… серебро-то не вечером, а сейчас. Хоть немножко. В Нальшанах, я слыхал, как раз нынче купцы.
– Ах ты ж… Ладно! – улыбнувшись, кунигас вытащил из висевшего на поясе кошеля горсть серебряных пфеннигов и щедрой рукой отсыпал их Гинтарсу в подставленные ладони.

Увы, юноша опоздал! Торговавшие в Нальшанах купцы уже день как уехали в Полоцк, оставив после себя пожухлую вытоптанную покупателями траву и обломки рядков-прилавков. Ветер уныло сносил мусор к реке: обрывки ленточек и кожи, рассохшиеся туески из-под ягод, записки на бересте.
Гинтарс возвращался домой несколько расстроенный, прикидывая, когда же торговцы вновь посетят Утену или Нальшаны? Успеют до праздника полевых духов или нет? Жаль, если нет, если не будет подарка…
Стоял уже полдень, и солнце пекло с невероятной силой, так, что истекавший потом юноша мечтал лишь об одном – напиться студеной колодезной воды вдоволь да, скинув одежду, с разбега нырнуть в речку.
– Ай, милый-дорогой, не хочешь ли чего холодненького испить?
Гинтарс придержал коня и повернул голову, увидев упиравшуюся руками о плетень женщину с необъятной грудью. Круглое рябое лицо ее напоминало сморщенное яблоко, посреди которого торчала толстая груша – нос. Обычная скандальная тетка-простолюдинка… Однако же… Яркий платок, янтарное ожерелье на толстой шее, белая, украшенная щедрой красно-зеленой вышивкой рубаха. Красные цветы, зеленые листики – между прочим, крашеные нитки немаленьких денег стоят. Не-ет, не из простых тетка… не совсем из простых, уж точно – на поле не жнет, стога не метает, владеет постоялым двором! Пусть небольшим, но все же.
– Заходи, заходи, – кабатчица широко улыбнулась. – У меня под навесом не жарко.
В дальнем углу двора, под устроенным из жердей и рогожки навесом, стоял длинный стол, вдоль которого лежали массивные ошкуренные бревна – скамейки. Вокруг росли кусты красной и черной смородины, рядом виднелись какие-то желтые и розовые цветы – смотрелось все весьма уютненько и красиво.
– Не жарко, говоришь…
– Садись, садись, славный воин. Я тебе живенько попить принесу… не задорого. Ягодный квасок у меня вкусен, прямо с ледника. И конька твоего напоим.
Уговорила! Еще бы. По такой-то жаре да ледяной квасок под тенистым навесом.
– Ладно, тетка. Тащи!
Подбежавший мальчишка-раб проворно подхватил поводья коня, Гинтарс же довольно уселся в тени, вытянув ноги. Кабатчица прибежала быстро да, колыхаясь всем своим необъятным телом, ловко поставила на стол большую деревянную кружку и глиняное блюдо с маленькими ржаными лепешками, политыми соусом из сметаны и шкварок.
– Заедки тебе. Кушай!
– Да пошлют боги тебе удачи…
Поблагодарив, Гинтарс вдруг замер, увидев на мизинце кабатчицы серебряное кольцо. Изящный перстень с плоским дымчато-коричневатым камнем, почему-то показавшийся юноше смутно знакомым, смотрелся на пухлой теткиной руке, как на корове – седло. Видно было, что перстенек и на мизинец-то налез еле-еле… А вот Аушрайте придется в самый раз! Как раз в цвет к глазам.
– Перстенек не продашь? – Гинтарс не привык откладывать дела в долгий ящик, спросил напрямик, сразу. – Я заплачу. Щедро.
– Щедро это как? – кабатчица тоже не очень-то ломалась, не прикидывалась, что перстень сей – единственная память о покойном папеньке.
Не говоря ни слова, юноша высыпал на стол пфенниги. Потом, посмотрев на хозяйку, добавил еще и честно предупредил:
– Больше нету.
– Хм…
Хозяйка задумалась – хотелось бы, конечно, еще, но и эта кучка серебра выглядела довольно внушительно. Перстень явно такого не стоил.
– Хорошо…
Жадность все же взяла свое. Кабатчица ловко сгребла деньги и с большим трудом, отдуваясь и исходя потом, стащила с мизинца кольцо.
– Забирай! А то оно мне жмет вообще-то.
Так вот и сладилось всё. Подарок был – загляденье! Аушрайте должен бы понравиться, должен…

* * *

– Что ты там все рассматриваешь? – подняв глаза, Довмонт глянул на вошедшего с кувшином браги парня. – Неужто подарок купил?
– Купил, господин, – поставив кувшин на стол, скромно признался Гинтарс. – Все ваше серебро истратил.
– Молодец, – кунигас потянулся и расслабленно зевнул. Голова заметно побаливала, как и всегда с утра в последнее время. Слишком уж много князь пил. Пил один и в компании – с воеводой и – частенько – с Будивидом-жрецом. Пил хмельной квас, медовуху и брагу, а если случалось доброе рейнское вино – то пил и вино тоже. Так было легче забыть Бируте… и ту девочку… невесту велей.
– Вот! – парнишка с явным удовольствием показал князю перстень…
Кружка упала на стол. Хорошо – уже пустая…
– А ну-ка, ну-ка… Ага! Оттуда у тебя этот перстенек, Гинтарс?

* * *

Довмонт не знал, что и думать. Массивный серебряный перстень с плоским камнем он отдал вестнику-мальчишке, тогда, во время той самой несчастливой битвы, отдал в качестве знака, чтоб воевода мог опознать гонца. Старый Сирвид же сказал, что никаких гонцов не было. Получается, что оба – Вилмантас и тот, с цыпками, кому отдано было кольцо – предатели? Да уж, выходит так, сказать нечего. Впрочем, парней могли убить те же рыцари крестоносцы… но как тогда перстень попал к ушлой вдовушке Милдисе?
Да по-всякому мог попасть, если честно. Рыцарь или сам вестник могли кольцо продать, потерять, проиграть в кости, а потом кто-то из купцов просто расплатился с вдовушкой за ночлег.
Хорошо, если так. А если все было совсем по-другому? Если гонцы все же добрались до воеводы, а тот… Нет! Не может быть такого, какой Сирвиду смысл предавать своего князя? Все так… и все же…
Даумантас, как и любой языческий князь, всегда отличался подозрительностью. Если существовала хоть малейшая возможность поверить в то, что среди его приближенных расцвели ядовитые цветы предательства, это нужно было проверить всеми возможными способами и невозможными – тоже. Не спеша, чтоб никто ничего не подозревал. Гинтарсу и поручить это дело! Парень предан, к тому же – недолюбливает воеводу и жреца Будивида. Хотя при чем тут жрец?
Оказалось – очень даже при чем! Правда, не сам криве, а его помощник, угрюмый длиннорукий парень по имени Вашко. Именно он подарил перстень хозяйке постоялого двора. Гинтарс выяснил это быстро, снова заглянув в корчму, разговорил Милдисе. Дебелая кабатчица вовсе и не скрывала имени своего настойчивого ухажера, наоборот: судя по всему, ей очень льстило, что ее любовник не какой-нибудь там простолюдин, а жрец! Пусть пока не главный, но ведь время идет, а Будивид-криве не вечный.
Впрочем, особенно-то погружаться с думы нынче было некогда. Жмудский властитель Тройнат все еще гостил в Утене, и Довмонт, как хлебосольный хозяин и друг, каждый день устраивал пиры и охоты.
Вечерами частенько сиживали втроем-вчетвером. Сам кунигас, Тройнат, жрец Будивид и – иногда – воевода. Довмонт много пил – все пытался забыть погибшую супругу… и нерожденного ею сына. Кунигас почему-то был уверен, что жена родила бы ему именно сына, а не дочь.
– Пей, дружище, пей! – высокий гость все подливал брагу. – Изгони из сердца своего грусть, наполни радостью душу!
– Не могу, – хватанув кружкой об стол, хмуро признался князь. – Пока не могу…
– Все правильно, – жрец Будивид, незаметно подмигнув Тройнату, пододвинул кунигасу кувшин с зельем.
– Вот, испей-ка это, вождь! Клянусь, грусть тебя хоть немного отпустит.
– А что это? – осоловело спросил Довмонт.
Тройнат расхохотался:
– Пей, брате! Пей и ни о чем больше не думай. Клянусь Перкунасом, нынче уж мы повеселимся от души…
Обернувшись к дверям, князь хлопнул в ладоши:
– А ну, музыканты! А ну-ка, танцовщицы!
Четверо парней в крашенных корой дуба туниках, поклонясь, вошли в горницу. Две пастушечьих флейты – лумзделис, козлиный рог – ожрагис, да трофейный воинский барабан, обтянутый тугой кожей.
– Играйте, ага! – хмыкнув, милостиво кивнул жмудин и, обернувшись к Довмонту, добавил: – Это мой подарок тебе, друже.
– Спасибо, брат мой!
Кунигас был, честно говоря, тронут, он уж никак не ожидал, что такой высокий гость вдруг проникнется столь искренним участием к его горю.
– Пей, княже! Пей! – заботливо подсуетился жрец.
Забил барабан, отрывисто и громко, затянули мелодию флейты, гулким эхом ухнул ожрагис – рог.
Под музыку впорхнули в горницу танцовщицы-девы, закружились, забили в бубны. Гибкие тела их, одетые в зеленые платья, извивались все быстрей и быстрей, босые ноги отбивали по полу дробь…
Ухал барабан…
– Пей, князь!
Выли флейты…
– Выпил? А теперь – смотри!
В хоровод танцовщиц выплыла новая дева. Стройная красавица с белою кожей и чувственной ямочкой пупка. Чресла и грудь ее прикрывали лишь повязки, искусно сплетенные из дубовых листьев, такой же венок зеленел на голове. Падали на плечи светлорусые локоны, а синие глаза красавицы вдруг глянули на кунигаса так, что у того зашлось сердце…
– Бируте!
– Пей, князя, пей!
Бируте! Это была она… воскресшая из мертвых, или, скорей, отпущенная богами на побывку, навестить любимого мужа, оставшегося в мире живых…
Бил барабан, тянули мелодию флейту, все быстрей и быстрей звенели бубны танцовщиц…
– Бируте! Милая моя… милая…
Довмонт и сам не заметил, как музыка стихла, и в горнице он остался один… вернее, вдвоем с белокожей красавицей… Бируте…
– Иди же сюда, любимая!
Упали на пол повязки из листьев, блеснули синью глаза… Князь подбежал, схватил деву в охапку… отнес в опочивальню, аккуратно уложив на ложе… сбросил одежды сам…
– Бируте!
Упругая грудь с томными твердеющими сосками. Стройные бедра, волнующая ямочка пупка… и теплые льющиеся локоны, словно светло-русый ручей.
Вскоре кунигас уже не помнил ничего… и юная красавица – тоже. Хотя не совсем…
– Убей! – шалея от любовных ласк, кричала дева. – Убей того… кто убил!

Довмонт провел в объятьях танцовщицы всю ночь, а утром дева исчезла. Князь просто заснул, а когда проснулся, девушки уже не было. То ли от выпитого, то ли от встречи с погибшей супругой кунигас не соображал почти ничего. Реальность и сон, явь и вымысел спутались в голове его настолько тесно, что было никак не разобраться, где что. Игорь, к ужасу своему, понимал, что уже никак не может влиять ни на что. Оставалось лишь только смотреть, все чаще и чаще проваливаясь в зыбкую хмарь забытья. Первобытное сознание язычника не давало Игорю вздохнуть, властно подчиняя себе все больше и больше.
Бируте…
Убей того, кто убил… Так она просила! Может быть, для того и пришла?

– Она просила убить? – переглянувшись со жрецом, уточнил Тройнат. – Так в этом же нет ничего странного, о верный друг мой. Ты должен отомстить за свою подло убитую супругу. И отомстить страшно!
– Я! Я отомщу!
– Ты знаешь имя убийцы? Ты готов, брат?

* * *

В пуще под Новогрудком в изобилии водилась всякого рода дичь. Стремительные косули и лани, быстроногие зайцы, бобры, барсуки, куницы и белки, кабаны и даже царь зверей – зубр! Здесь, невдалеке от прохладного журчащего ручья и лесного озера, стоял охоничий домик великого князя, возле которого с утра уже возились ловчие. Не очень много – Миндовг-князь не устраивал нынче большой охоты, просто выбрался в лес со своими малолетними детьми да немногочисленной свитой. Двое мальчиков восьми и двенадцати лет, радуясь предстоящему развлечению, кричали так, что слышно было на весь лес!
– Они здесь уже, – прислушавшись, Тройнат обернулся и кивнул Довмонту. – Пора, брат! Помни, сегодня великий день. Для тебя самого и для твоей Бируте.
– Я помню, – кунигас недобро прищурился, словно хотел спрятать на время злобный сатанинский огонь, неугасимо горевший в глазах его. – Я все время помню.
– Вот, выпей, – подойдя, жрец Будивид протянул молодому князю плетеную баклажку. – Это придаст тебе силы…
– Я и так не слабак!
– …и вызовет благословение богов.
– Ты идешь на великое дело, брат, – скривившись, напомнил жмудин. – Твоя месть – свята! Детей, наследников – обязательно тоже… Только так Бируте будет отомщена… наконец-то. Да, друг! Может быть, все же возьмешь с собой воинов?
Довмонт резко дернул шеей:
– Нет. Месть – мое дело. Только мое.
– Тогда не медли! – повысив голос, Тройнат приосанился в седле. – И знай. После смерти Миндовга ты получишь кое-что из его земель.
Ничего не ответив, кунигас прыгнул в седло и, не оглядываясь, погнал коня по лесной тропинке.
– Он сделает все, как надо, – хмыкнул властелин Жмуди. – А если не сделает… – щелчком пальцев Тройнат подозвал к себе воинов. – Ступайте следом. И если вдруг что-то пойдет не так… Вы поняли меня?
– Поняли, великий князь!
– Тогда – да помогут вам боги… Идите!
Воины поклонились, и, сверкнув кольчугами, исчезли в лесу. Здесь, на опушке, у озера, собралось целое воинство. Сурового облика парни в кожаных панцирях и трофейных немецких доспехах – жмудская дружина Тройната, и русские дружинники полоцкого князя Товтивила, соратника Тройната по заговору и мятежу. Еще был Будивид-криве со своими жрецами, из нальшанской же дружины не было никого, ни верного боярина Любарта, ни даже Гинтарса. Тройнат не слишком-то доверял нальшанским… он вообще мало кому доверял.
Полоцкий князь Товтивил – здоровенный малый с рыжеватой густой бородищей – частенько мешался в литовские дела, поскольку давно уже непонятно было, где кончались полоцкие дела и начинались литовские. Да и вообще Полоцком частенько владела Литва. Только вот Товтивил считал наоборот. Что ж, каждый прав в своем праве.
– Как только Миндовга не станет, мы войдем в Новогрудок, а потом и в Менск, – подъехав ближе, улыбнулся Тройнат. Золоченый шлем на его голове сверкал отраженным солнцем, синий рыцарский плащ стелился на круп коня.
Товтивил коротко кивнул:
– Я знаю. И мешкать нельзя. Сразу привести всех к присяге. Кто не захочет – убить. И не забудь, Тройнате, – князь нехорошо усмехнулся, словно бы угрожал, – Менск – мой!
– Твой, – радостно согласился Тройнат. – А вся Литва – моя. От Жмуди да Аукшайтии и новогрудских земель. – Ах, я наведу там порядок. И посчитаюсь с рыцарями!
– Ты обещал мне помочь против Пскова, – Товтивил поправил на плечах плащ, ярко-красное княжеское «корзно», и якобы в шутку погрозил пальцем. – Смотри, не забудь, друг. И если вдруг наперсник твой Довмонт замыслит прибрать к рукам Менск, то…
– Не замыслит! – сурово перебил жмудин. – Он получит достаточно земли. Вполне-вполне достаточно.
Корявые пальцы великого князя легли на рукоять меча. Где-то невдалеке, в пуще, послышался резкий звук охотничьего рога.
– Всё, – Тройнат поджал губы. – Началось. Теперь уже недолго ждать.

Рог услышал и Даумантас. Спешился, привязал коня к старой осине и быстро пошел туда, откуда слышались детские крики. В серых глазах его пылало адское пламя, душа нетерпеливо металась, словно бы хотела поскорее вырваться из тела и мстить, мстить, мстить…
На небольшой, залитой солнцем полянке близ весело журчащего ручья, одетый в охотничий костюм Миндовг учил своих чад стрелять из лука. Оба мальчика, светленькие, щупленькие, сероглазые, ничем не походили на отца; скорей, удались в мать, покойную княгиню Марту.
Старший мальчуган под руководством отца натягивал лук и стрелял в направлении росшего рядом дуба, младший же бегал за стрелами.
– Ой! Кажется, я попал! – выстрелив, радостно завопил старший. – Да-да, попал, точно. Я сбегаю, гляну? Мы наперегонки, ага?
– Бегите, бегите, – Миндовг расслабленно махнул рукой. Дети умчались…
Наступил удобный момент. Более чем удобный…
Вытащив меч, Довмонт вышел из-за кустов:
– Ну, здравствуй, Миндовг-губитель. Моя Бируте шлет тебе поклон.
– Т-ты? Я же послал тебе…
Бывший король Литвы удивлялся недолго – такие уж были времена. Сообразив, что к чему, тоже выхватил меч. Киники скрестились со звоном…
Миндовг давно уже не сражался. Нет, не то чтоб забыл, как… Просто все мышцы действовали натужно, и размах и выпад уже не достигали той стремительной красоты, что нужно для хорошего доброго поединка.
Выпад… звон… отбив… Теперь с размаха… резко уйти влево… вправо… клинок – вверх… пусть противник думает, что именно оттуда последует удар… Ага! Резко – на левое колено… выпал… укол… Есть!
Хватаясь за живот, Миндовг выронил меч…
– Отец! – старший сын Миндовга бесстрашно бросился на кунигаса.
Маленький детский клинок, князь отбил его не заметив. И сразу же нанес ответный удар… Размахнулся, ударил с оттяжкою, разрубив левое плечо мальчика, от шеи до самого сердца… юные косточки поддались сразу, хлынула кровь.
– Беги! Беги-и-и… – Миндовг закричал младшему, стараясь засунуть обратно в живот выпавшие на траву кишки… Куда там!
Юный воин, сжав в руках короткую детскую рогатину, несся на врага с таким неистовством, с такой непоколебимой злостью, что просто наткнулся на клинок. Можно сказать, сам себя и насадил на острие меча. Просто налетел на клинок. Грудью.
Бируте!
Вытащив меч из легонького детского тельца, Даумантас подскочил к поверженному князю…
Видя гибель детей, тот выгнулся, харкая кровью, и, подняв вверх указательный палец, окинул врага безумным взором…
– Проклинаю тебя… Проклинаю! Пусть Пикуолис погубит всех твоих потомков… Всегда будет губить… Никто не заживется, никто… На крови заговорено, на крови заговорено… на крови детей моих… на детской крови, на…
– Умри, подлая собака! – гневно сверкнув глазами, кунигас взмахнул мечом, одним ударом срубив врагу голову. – Умри…
Язычник торжествовал! Его месть свершилась, а значит – на том свете Бируте несомненно станет веселей и намного-намного лучше, чем было. Даумантас упивался своим только что совершенным делом, гордясь им, как может гордиться лишь человек, искренне верящий в Перкунаса, Пикуолиса, Дьяваса и всех прочих богов и богинь, великих и малых.
Бируте отомщена! Это ли не радость? Подлый убийца повержен, понес заслуженное наказание… а то, что при этом погибли дети – бывает. Тем более Тройнат почему-то настоятельно рекомендовал не оставлять княжичей в живых.

Для Игоря все происходило словно в тумане. Сам момент убийства… убийств… он не помнил и пришел в себя лишь после того, что свершилось. И ужаснулся, воззрев на дела рук своих. Однако же ужас его ничуть не повлиял на язычника кунигаса. В душе Даумантаса стояла стойкая и спокойная радость, радость человека, уверенного в своей правоте и, наконец, совершившего давно ожидаемое благое дело.

* * *

– Так ты говоришь, Сирвид-воевода не очень-то спешил на помощь? – Довмонт хмуро, исподлобья, зыркнул на молодого воина, что, потупив глаза, скромно стоял у порога, не знаю, куда деть руки. Еще бы! Не каждый день сам князь вызывает для разговора!
Обычный был воин, из простых, даже не десятник. Рыжеватый, с куцей бородкой и круглым деревенским лицом, усыпанным редкими веснушками. Имя его кунигас тут же и позабыл – на что оно, имя какого-то простолюдина?
– Да, так, мой князь, – воин поклонился. – Не очень спешил. Сказал, что и не надо спешить никуда, чтоб вернее крестоносцы в засаду попались. Мол, так ты, господин, приказал.
– И что же, вы и рога, труб не слышали? – грозно насупился Даумантас.
– Слышали. Но воевода…
– Понятно. О гонцах что скажешь?
– О каких гонцах? – парень недоуменно моргнул, силясь добросовестно и со всем тщанием вникнуть в то, что нужно было от него князю. Никаких гонцов, воин, правда, не видел… о чем сейчас и сказал.
– Значит, не было, говоришь, никого? – уточнил кунигас, задумчиво барабаня пальцами по дубовой столешнице.
– Там, на дороге, воевода стражу велел выставить, – припоминая, воин смешно наморщил лоб, словно вот-вот собирался чихнуть или во весь рот зевнуть, или просто-напросто потянуться.
– Так-так-та-ак, – заинтересовался князь. – Значит, стража, я так полагаю, всех путников и перехватывала?
– Ну да. Так оно и есть, княже.

С теми, кого Сирвидас выставил в охранение во время той злополучной битвы, оказалось куда хуже, а точнее говоря – стражей вообще не оказалось в Утене. Ни в Утене, ни в Нальшанах. Как быстро выяснил Даумантас, воевода послал пару десятков воинов на зарасайские мельницы, охранять от лихих людей.
– Найти! – вызвав Любарта, жестко приказал кунигас. – Вызнать, кто держал стражу. Расспросить с пристрастием… а буде откажутся говорить – пытать.
– Все сделаю, княже, не беспокойся, – верный соратник поклонился, прижав руку к левой стороне груди. Молодой боярин совсем недавно получил от Довмонта существенные земельные пожалованья и теперь рад был выказать свою преданность.
Любарт вернулся к вечеру того же дня. Князь принял его сразу же, хотя уже собирался отходить ко сну в обществе юной наложницы-жемайтки. Язычество вполне дозволяло наложниц, а эту ласковую кареглазую девчонку подарил кунигасу сам Тройнат, нынче, после гибели Миндовга – великий властелин всех литовских – и части русских – земель.
– Входи, входи, друг! – прогнав полуодетую деву в опочивальню, Довмонт указал боярину на скамью. – Садись. Ешь, пей, угощайся с дороги. Ну и заодно – рассказывай. Вижу, вижу я, тебя есть, что сказать, друже.
– Есть, – сделав пару глотков из массивного серебряного кубка, Любарт пригладил свою темную шевелюру и во всех подробностях поведал о том, что ему рассказали стражи. Их и принуждать-то не было никакой нужды – службу свою они несли честно, каяться не в чем. Другое дело, что старый воевода что-то в последнее время разобиделся на своих верных слуг, сослал вот, на мельницу, в глушь.
Довмонт слушал боярина с непроницаемым лицом и холодным взором. Однако лишь одни боги ведали, что творилось сейчас в душе кунигаса. Старый воевода Сирвид – предатель! В это трудно было поверить, но… Судя по рассказу Любарта, дело обстояло именно так. Были, были гонцы! Не предали, никуда не делись, исполнили поручение со всем тщанием. Исполнили… и сгинули. Интересно, куда? Впрочем, ясно…
– Гонцов, мальчишек, стражники больше не видели, – пояснил верный соратник кунигаса. – И куда делись – не ведают. Говорят только, что гонцов увел с собой воевода. Одного, затем другого. Переговорить с глазу на глаз, дело-то тайное.
– Один увел?
– Нет, еще был слуга. Стражники видели. В сером плаще… как его… Янис, кажется.
– Янис, слуга… – повторив, князь скривил губы и с недобрым прищуром уставился в стену.

* * *

Янис давно уже решил бежать. Уйти от своего хозяина, слишком многие секреты которого он – на свою голову – знал. Податься для начала в Ригу – Отто обещал помочь. Купили бы на двоих небольшой кораблик – средства на то имелись. Наняли бы команду, да возили бы товары по Даугаве-реке, по фольваркам да рыцарским замкам. Даугава-река – спокойная, замков много, один Динабург чего стоит! Да и ливы – спокойный народ, не чета литовцам… А ежели не выйдет с корабликом, так можно и чем другим заняться. Надоело уже Янису в слугах! Да и опасно – либо кто из бояр да князей прибьет, либо сам воевода. Ну, а уж если воеводу возьмут – тут уж и верному слуге тем более не отвертеться. Тем более что в последнее время вертелось возле старого Сирвида немало любопытных людишек. Все выспрашивали, зыркали, примечали. Не нравилось это Янису, очень не нравилось. Пора уже было бежать…
Однако так просто сорваться с места казалось слуге преждевременным. Хотелось – с оказией, да еще что-нибудь с собой прихватить из воеводского добра – почему бы и нет? Жадность, жадность держала Яниса получше, чем толстая железная цепь! Он знал, конечно, где старый Сирвид хранит свое серебришко – в нескольких сундуках в своей собственной опочивальне. Попробуй, доберись!
Впрочем, Янис и не собирался пробовать. Вот еще – так рисковать, оно того не стоит! Куда лучше пробраться на конюшню – там и седла, и уздечки, и попоны-чепраки. Все серебром украшены, лентами шелковыми! Забрать все! Заодно и коня можно увести.
Долго выжидал Янис и, наконец, дождался. Остановились близ Утены рижские купцы, с ними-то слуга и сговорился – чтоб вместе, до самой Риги. Не за так, конечно… Купцы поутру отправлялись, вот Янис и подсуетился…
Еще не начинало светать, как слуга вошел в конюшню, пинком разбудив прикорнувшего на сене юного служку.
Мальчишка вскочил, оторопело таращась круглыми спросонья глазами. К русым спутанным волосам его прилипла солома, мятая посконная рубаха выглядела так, будто ее только что сняли с огородного пугала.
Вообще-то никому без хозяйского слова на конюшню хода не было. По уму, так надо было позвать управителя…
– Коня воеводского седлай! – не давая служке опомниться, приказал Янис. – Да пошевеливайся же! Живее! Эх, чтоб тебя… я сам! Беги, отворяй ворота…
– Но…
– Воевода-батюшка нынче раненько на охоты изволит! И ежели не пошевелитесь… Отведаете плетей! Так воротнику и передай. Ну, пошел, живо!
Старый Сирвид слыл человеком строгим, всех слуг своих держал в черном теле и любил, чтобы все его приказания исполнялись не просто в точности, а еще и быстро – бегом.
Бросился служка к воротам, привратника разбудил… заскрипел малый засовец, за ним натужно потянулся большой…
Набив дорогостоящей упряжью пару мешков, Янис закинул их на круп коня, запахнул серый свой плащ, усмехнулся: скоро, скоро ему не такие плащи носить! Шелковые! Ну, почти… Теперь главное, чтоб эти раньше времени тревогу не подняли.
– Пойдем к реке, коня почистим… больно уж грязен. Ужо довели!
Отвесив служке смачного подзатыльника, верный слуга воеводы погрозил кулаком воротнику и вывел коня со двора. Вскочил в седло… Растрепанный мальчишка побежал рядом…
Избавиться от него! Вот здесь вот, у реки… Затем сбрить усы, переодеться – и с купцами. Коня же…
– Далеко собрался, Янис? Как там наш славный воевода, поди, почивает еще?
Услыхав насмешливый голос, беглец резко обернулся…
Гинтарс! Воинский слуга князя! Видно, твареныш, следил… Ла-адно…
Нож Янис метнуть не успел. Руку перехватил выскочивший из кустов воин. Тут же появился и второй… да еще Гинтарс. Навалились, связали именем князя Довмонта. Юный служка только глазами хлопал, дивился – ну и дела-а-а!
– С нами пойдешь, – глянул на него Гинтарс. – Посидишь на княжьем дворе… какое-то время, да.

Слугу воеводы сразу же бросили в подвал, сорвали рубаху и взяли в кнуты, так что мало не показалось. Даумантас присутствовал на процедуре, сидя в старом резном кресле, и молча смотрел, как кричал и извивался от боли Янис, не такой уж и верный слуга воеводы и, похоже, убийца гонцов.
Впрочем, схваченный запирался недолго:
– Это не я! Не я! Это все он, Сирвидас, мой хозяин! Это все он приказал.
– Зачем? – негромко уточнил кунигас.
– Чтоб ты, господин… чтоб тебя… чтоб сгубить! Или чтоб к немцам, в плен.
– Так, – задумчиво покусав губу, Довмонт повелительным жестом остановил не в меру ретивого палача и пристально взглянул на предателя. – И ты повторишь все это при воеводе?
– Повторю! – истово задергался Янис. – Это же все он, он! Клянусь Перкунасом, я тут и ни при чем. Просто приказания хозяина своего выполнял и вот…
– Помолчи, – князь поморщился и щелкнул пальцами. – Любарт, Гинтарс. За воеводой, живо. Впрочем, стойте. Сам с вами пойду.
Охранявшие покои воеводы стражники отворили ворота сразу же, как только узнали князя. Правда, старого Сирвида в покоях уже не было. Слуги же показали, что хозяин их срочно отъехал в Нальшаны по какому-то очень важному делу. Вот прямо посреди ночи и отъехал, лишь пару отроков с собой прихватив.
– В Нальшаны, – Довмонт покривил губы. – Что ж… Седлайте коней!

В Нальшанах, куда кунигас и его люди прибыли уже на рассвете, предателя не оказалось! Мало того, исчезла и все его семья – жена и два сына. Воины воротной сторожи лишь разводили руками:
– Воевода приказал… сказал срочно… Да, поехал по новогрудскому шляху.
По новогрудскому шляху… Даумантас, конечно, выслал погоню, но особенно на ее успех не надеялся – у беглеца сто дорог. Старый Сирвид мог податься куда угодно. В орден, в Псков, к новгородскому князю Дмитрию. А вот в Новогрудок – нет! Вряд ли предатель смог бы чувствовать себя в безопасности у Тройната.
Зачем же тогда по шляху? Следы запутывал? Наверное, так.

Странный выбор пути опального воеводы нашел свое объяснение к вечеру, когда в Утенский замок явился вислобородый Жемойда, один из бояр великого князя Тройната. Явился растерянный, в крови – непонятно, своей или чужой.
– Беда, Даумантас! Великий князь убит!
– Что? – в первый момент кунигас еще не до конца осознал всего ужаса сей недоброй вести. – Как убит? Кем?
– Слуги Миндовга отомстили за своего господина, – облизав потрескавшиеся от ветра губы, пояснил вестник. – А направлял их – Войшелк! Войшелк, Войшелк – тут и думать нечего. С ним же и Гердень-князь, давний наш недруг.
Войшелк… Старший сын Миндовга. Единственный, оставшийся в живых. Жил себя спокойно, наособицу, во власть никуда не лез, даже, поговаривали, принял крещение и основал монастырь где-то на Волыни. И вот – на тебе! Решил отомстить за отца. Что же касаемо Герденя, тоже приходившегося Даумантасу родичем, то с ним было сложней. Вроде бы христианин, а вроде – язычник, мало того, покровитель самых черных жрецов, Гердень казался преданным Войшелку… и верно, в случае победы, хотел просить у него Нальшанский трон… или Утену!
– Половить рыбку в мутной воде решился Войшелк-князь, – хлебнув кваску, Жемойда устало вздохнул. – Уже и союзничков себе нашел. Признал власть князя Василька Романовича, и князя Шварна Даниловича, и… Да много кого признал! У Василька со Шварном – силища. А за нас кто заступится, князь? Не у рыцарей же защиты искать?
– Не у рыцарей, – согласно кивнув, Довмонт вскинул брови. – И что ты предлагаешь?
– В Псков надо бежать – вот что! Псковичи Василька со Шварном ненавидят, да и новгородцев не жалуют, мечтают освободиться от их опеки. А потому – князь им нужен. Сильный, с дружиной, опытный воин. Такой как ты.
– Не дело князю от врагов бегать! – выслушав, надменно приосанился кунигас. – Стены Утены и Нальшан – крепки. Пусть явятся Войшелк с Герденем – посмотрим.
– Стены-то крепки, – Жемойда задумчиво пригладил седоватую, расчесанную надвое, бороду. – Да вот стойки ли люди? Наримонта, говорят, вспоминают многие до сих пор.
Наримонт, кстати, из заклятого врага нынче превратился в союзника, ибо почти всеми своими землями он был обязан Тройнату. А нынче Тройната нет, убили. Как поступит Войшелк? Наверняка отдаст жмудские земли своим верным сторонникам и вассалам. Кому же отдаст Нальшаны и Утену? Князю Василько? Шварну? Или все же Герденю? Ах, Тройнат, Тройнат, Тренята, товарищ детских игр. Забыл ты еще про одного наследника Миндовга, про Войшелка забыл. Надо было давно уже отправить на Волынь верных и на все способных людишек. Убить Войшелка. Убить по тем же причинам, по которым Даумантас без тени сомнения убил малолетних детей – чтобы не оставлять мстителей! Войшелка же упустили, оставили случайно в живых, и вот…
С точки зрения язычника, нальшанский кунигас рассуждал сейчас чрезвычайно логично. Однако от этой извращенной первобытной логики Игоря Ранчиса бросало в дрожь. Он же все видел, все слышал, все понимал… только сделать ничего не мог, полностью подчиняясь языческой душе Даумантаса.
– Значит и воевода о заговоре знал, – кусая губы, тихо промолвил князь. – И бежал тотчас же, как только заподозрил опасность. Наверное, прознал о своем схваченном слуге.

Войско Войшелка, князя Шварна Даниловича и Герденя, захватив Нальшаны, явилось под стены Утены уже через пару дней после убийства Тройната. Теперь Войшелк стал великим князем, теперь именно он заново объединял Литву, и многие ему верили. Уставшие от вечных боярских разборок купцы, воины, крестьяне, да многие. Говорят, даже жрецы, хотя Войшелк все же был крещеный.
Крещеный, не крещеный, а действовал, как язычник – безжалостно, топя в крови все вокруг.
– Они казнили многих. Тех, кто попал в плен, – волнуясь, докладывал верный Любарт, только что вернувшийся из Нальшан. – Жрец Будивид встретил нового князя с древними почестями. Привел белого коня, возложил на голову Войшелку венок из дубовых листьев. Все было принято с благосклонностью, но, думаю, зря…
– Почему зря?
– Ходят слухи, что Войшелк отдает Нальшаны Шварну Даниловичу. А Шварн – русский православный князь! На что ему жрецы? Не собирается же он менять веру?
– Экая незадача для Будивида, – Довмонт зло усмехнулся и приказал готовиться к осаде. От Нальшан до Утены не так уж и далеко, глядишь, завтра с утра уже и явятся супостаты. Или даже сегодня к вечеру. – Хотя… Нальшаны Войшелк может и Герденю отдать. А уж с ним Будивид как-нибудь поладит.

Супостаты явились к вечеру – спешили. Сразу на штурм, очертя головы, не кинулись, действовали грамотно, умно. Обложили замок со всех сторон войсками, перекрыли лесные дорожки-пути, так что ни одна мышь не проскочит. А утром уже начали штурм!
Утена – это ведь одно название, что замок. Нет ни каменных стен, ни грозных башен – все приземистое, деревянное. Дубовые ворота, конечно, крепки, да частокол уже кое-где подгнил. Собирались менять, да вот не успели. С другой стороны – имелся и внушительный земляной вал, и ров, и деревянные башни… однако что-то маловато оказалось на стенах людей, что-то не очень рвались жители защищать своего князя. Так, а что его защищать-то? Ну да, княжил мудро, по справедливости… Так и Войшелк обещал то же самое! Мало того – все привилегии купцам да мастеровому люду, Довмонтом данные, Войшелк особой грамотой подтвердил. Списки с той грамоты стрелами за частокол забрасывали, в защитниках сомнение сея.
Что и сказать, враги вели себя умно: посады не жгли, поля старались не вытаптывать, всеми своими действиями показывали – не с местными они воюют, а с их беспутным князем, убийцей малолетних детишек!
Сомнительная слава победителя Миндовга нынче сотворила кунигасу дурную службу. Все кругом шептались – зверь! Знамо, не сами по себе шептали – с подачи. Твари неблагодарные! Он ли, князь, не все для них? А они? Ну, правильно – кто сильнее, тот и прав, какие тут обиды?
Так что, как уж тут ни крути, а защищала Утенский замок одна лишь княжеская дружина да верные вассалы – из тех, кто еще оставался, кто не рассчитывал на милость победителей, кому было что терять… или, наоборот, не было ничего… кроме чести. Таких набралось около сотни воинов. Плюс чады-домочадцы – всего около трехсот человек. У Войшелка же со Шварном и Герденем – как минимум пара тысяч.
– Не продержимся, – поднявшись на башню, скупо обронил Довмонт. – Тут и говорить нечего. И вовсе не потому, что мы трусы или не умеем сражаться. Их больше. Тупо задавят толпой, как бы мы ни бились.
– Так умрем с честью! – яростно заверил Любарт.
– Умрем! Умрем! Умрем! – стоявшие рядом дружинники, потрясая оружием, тут же поддержали боярина. Что ж, язычники жизнь не ценили. Ни свою, ни чужие. Не ценил и князь. Только вот планы у него нынче имелись другие.
– Мы можем погибнуть, да, – повернувшись, Довмонт обратился к рати: – И, скорее всего, так оно и будет. Но вместе с нами погибнут наши сыновья, наши дочери и жены… Я спрошу вас – а кто отомстит за них? Кто из вас потом возродится из мертвых? Что молчите? Никто. Значит, все наши останутся неотомщенными. Нехорошо!
– Да что там нехорошо – плохо! – выхватив меч, Любарт взмахнул им над головою. – Князь прав! Будем пробиваться, други. И заберем своих. Кого сможем.
Видя, как прямо на глазах меняется настроение дружины, кунигас поспешно спрятал улыбку:
– Да, многие из нас погибнут. Но кто-то и выживет, прорвется. И отомстит!
– Обязательно отомстит, князь!
– Тогда – к воротам! – спускаясь по шаткой лестнице, распорядился Довмонт. – Скажите своим… Готовьте панцири и копья.

Обреченная дружина выстроилась рыцарским образом – свиньею. Впереди – сам князь с наиболее опытными воинами во главе с Любартом. По краям строя – двойной ряд закованных в кольчужные доспехи всадников, в середине же пешие ополченцы и семьи – женщины, дети, слуги. Понятно, что на скорость с таким обозом рассчитывать было нечего, скорей – на умение, а уж этого у Довмонта было в избытке.
– Готовы? – оглянувшись, князь нахлобучил на голову трофейный рыцарский шлем топфхелм, незаменимый при копейной сшибке. Хороший был шлем, надежный, только вот не видно в нем ни черта. Зато – красивый, посеребренный, с золочеными вставками и затейливыми красно-белыми «рогами» из полотна и дерева, прикрепленными к верхушке. Украшения эти сшибались напрочь в первой же схватке, да было не жаль – дешевка. В таком же – подобном – топфхелме красовался и Любарт, и еще некоторые дружинники, готовые принять на себя первый удар. Остальные вооружились куда скромнее: кожаные панцири, короткие кольчужки, обычные круглые шлема-каски. Не хватало и мечей, и копий, однако дубины имелись у многих, а у некоторых еще и секиры.
– Готовы, князь! – звякнув оружием, нестройным хором отозвались воины.
Довмонт махнул рукой… все напряглись, глядя, как отворяются ворота, как все шире и шире становится щель, за которой сверкнули на осеннем солнышке доспехи врагов.
Кунигас не стал тянуть время. Махнув рукой, поднял щит, поудобней перехватил длинное рыцарское копье, поданное верным Гинтарсом. Внутри строя загудели трубы – пошли, побежали, поскакали. Триста против двух тысяч. А из этих трех сотен две – полный балласт: женщины да дети.
Враги поначалу опешили от такой наглости, упустили время. Прогромыхав по деревянному мосточку, воинство Довмонта благополучно перебралось через ров и с ходу прорвало шеренги пехоты. Судя по вытянутым шлемам с красными флажочками-яловцами, это были воины князя Шварна Даниловича. Парни даже не успели сдвинуть щиты, как доспешные ратники нальшанского кунигаса пронизали их, словно горячий нож – масло. Опомнившись, дружинники кинулись на «бока» «свиньи», но и там их не ждала удача. Воины Довмонта не рвались в прямой бой, они шли, четко держа строй, надеясь лишь на помощь богов, на свое умение и отвагу.
Видя такое дело, Войшелк (или Шварн) поспешно бросили в бой конницу – опытных в боях всадников в серебристых кольчугах, в сверкающих шлемах с затейливыми забралами – личиной.
Две рати сшиблись. Не выдержав напора, с треском переломились копья. Да такие длинные, они использовались лишь для первого удара, а потом становились обузой… как и тяжелый «слепой» шлем.
Бросив копье, кунигас поспешно избавился от топфхелма, под которым оказался еще один шлем – обычная полукруглая каска с золоченым наносником, надетая поверх кольчужного капюшона. Уж здесь-то обзору ничего не мешало!
Вытащив меч, Довмонт ударил наотмашь первого же неосторожно приблизившегося к нему ратника. Удар оказался удачным – враг не успел поставить щит, и всей своей мощью клинок обрушился на кольчужное плечо. Жалобно звякнув, порвалась ржавенькая кольчужка, враг выронил меч и, дав шпоры коню, предпочел как можно быстрее ретироваться. Однако же на его месте тут же возникли другие. Мало того, часть вражеских всадников, атаковав с тыла, уже прорвали строй, уже ворвались, бесчинствуя, в среду ополченцев, женщин, детей.
Впрочем, лес был уже совсем рядом! Даумантас довольно покривил губы – значит, не зря. Значит, он все рассчитал верно: хоть кто-то спасется, уцелеет… и потом – отомстит.
– К лесу все, к лесу!
Услышав призыв князя, женщины и дети бросились к спасительной сени деревьев, в непролазную пущу, где было так легко заплутать… и так легко спрятаться от целого полчища врагов. Видя такое дело, всадники Герденя стремительно метнулись наперерез, вовсе не собираясь упускать источник своего возможного богатства. За женщин и детей можно было получить неплохой выкуп, да, на худой конец, просто продать их полоцким купцам или новгородцам, а лучше – напрямую татарам. Статные белокожие рабыни высоко ценились на Востоке.
А вот не будет вам ничего! Никого то есть.
Взмахнув мечом, Довмонт погнал коня на всадников, чувствуя за собой топот копыт дружины. Враги схлестнулись, уже давно потеряв строй. Теперь каждый был сам по себе и сам за себя, теперь все зависело от воинской выучки каждого конкретного воина. И еще – от благоволения богов, от удачи.
Воинские слуги Любарта быстро сковали боем охочих до легкой добычи воинов Герденя-князя. Легкой добычи не вышло. Получилось, как обычно – все потом да кровью. Лучше бы, конечно, чтоб кровью не своей, но тут уж как бог – или боги – на душу положит. Однако не все полагали именно так. Многие почему-то считали по-другому.
Довмонт заметил, как группа всадников в богатых плащах – наверняка из ближнего окружения князя, – повернув, понеслась прямо на бегущих людей. Особенно усердствовал один – плечистый, в вытянутом кверху шлеме с золоченой личиной в виде головы какого-то зверя – то ли льва, то ли леопарда. Не видя для себя никакой опасности, нахал беспечно вертел в руке короткое метательное копье-сулицу. Нагнав добычу, долго хлестал беглеца – а чаще беглянку – тупым концом копья, а потом – резко – разил острием в шею или меж лопатками, в спину. Развлекался. Особенно сейчас, преследуя юную светловолосую деву в сермяжном платье.
Высоко подобрав подол, беглянка изо всех сил бежала к лесу, уже наверняка понимая, что не успеет. Всадник в личине леопарда, не очень-то торопясь, ехал за ней, почти не подгоняя коня. Вот замахнулся, ударил древком сулицы по спине – хлестко, с оттяжкой, как батогом. Девчоночка жалобно вскрикнула, споткнулась, упала в грязь… и тут же поднялась, пытаясь укрыться в колючих малиновых зарослях.
Напрасно надеялась. Не вышло. Вражина, ничтоже сумняшеся, направил коня и туда. И снова ударил… И еще пару раз… Уже не по спине был, по голове – так что лицо несчастной окрасилось кровавыми полосами. Кстати сказать, девушка не просила пощады. Наоборот, выпрямилась, крикнула что-то дерзкое, такое, от чего враг пришел в неистовство и, перехватив сулицу, направил ее острие прямо девчонке в грудь… Еще немного и…
Довмонт подскочил вовремя. Взвив коня на дыбы, ударил с наскока мечом, выбил сулицу… И тут же узнал девчонку – свою собственную рабыню, наложницу, подарок Будивида-жреца.
Стоило ли из-за нее? Стоило. Собаку – и ту жалко, а тут человек все-таки. Хоть и рабыня, а все же…
Удар! Мечом прямо в личину… Враг успел подставить щит, заворотил коня. Ударил… на этот раз удар пришелся по щиту кунигаса. Небольшой треугольный щит, рыцарский. Только вместо креста – по лазоревому полю серебристые звезды.
Соперник оказался плечист, силен и в бою крепок. Рубал мечом – будь здоров, ничем не уступая Довмонту. По силе – не уступал, однако что касается ума и хитрости, то тут можно было поспорить. Кунигас быстро сообразил, что враг дерется шаблонно, по схеме. Удары сыпались напористо и быстро, но довольно предсказуемо: атака… удар… щит… снова атака… удар… щит… Впрочем, точно так же действовал и бывший нальшанский властитель. Ударит… подставит под удар врага щит… снова ударит… снова подставит… и так – до бесконечности, силы-то равны и доспехи почти одинаковы. Разве что – у кого меч первым сломается. Так ведь и мечи хороши, закаленные, попробуй такой сломай! Тут уж кто кого перетерпит… или спровоцирует на ошибку, совершив какой-нибудь хитрый финт.
Внимание! Вот враг вдруг резко отклонился влево… зачем? А затем, чтобы соперник подался туда же… и был бы тотчас атакован справа, уколом в бок! Ага, как же… надейся!
Довмонт, конечно же, на столь детскую подставу не повелся, а, отвлекая внимание, устремил меч вверх и вправо, словно намеревался вонзить острие клинка прямо в правый глаз львиной (или леопардовой) морды. Соперник инстинктивно дернул уздечку… и вот тут-то кунигас, поворотив своего скакуна, ударил врага в подбородок навершием щита! Хорошо так приложил, основательно, и кольчужная бармица не помогла – аж слышно было, как зубы клацнули.
Противник опешил, пошатнулся в седле… Ему на выручку со всех сторон уже летели всадники на быстрых конях… Сдаваться в полон или умирать в планы Даумантаса пока не входило. Князь среагировал быстро: дав шпоры коню, подскочил к рабыне:
– Прыгай!
Та не заставила себя долго упрашивать, запрыгнула сзади на круп коня, ухватилась за кунигаса… помчались…
Ринувшиеся было в погоню всадники резко поумерили пыл, наткнувшись на целый град вырвавшихся из лесу стрел. Рисковать, гоняясь за одиноким всадником, что-то никому из врагов не хотелось, а когда кто-то все же решился – было уже поздно. Махнув рукой своим, Довмонт заворотил коня на лесную тропку…

То ли просто повезло, то ли впрямь помогли боги, однако же многим удалось уйти. Пересчитав дружину, кунигас удовлетворенно кивнул, прикидывая, куда сейчас податься – в Жемайтию, в Полоцкие земли или во Псков? Нужно было убежище, хотя бы на время, и Псков, наверное, подошел бы лучше всего, ибо там никто не имел к нальшанскому князю никаких земельных претензий. Ну и о мужестве были наслышаны, Довмонт знал от купцов, а как же! К тому же исконно псковичи враждовали с великими литовскими князьями. А кто нынче был великий князь? Правильно, Войшелк. Князь же Шварн Данилович давно считался кровным врагом Пскова… как и Гердень.
– Враги моего врага – мои друзья, – вспомнил вдруг древнюю мудрость князь… или все-таки Игорь? – Что скажете о Пскове, друзья? Может быть, наймемся туда на службу?
Многие покивали одобрительно: Псков был совсем рядом, не такая уж и чужбина. Обрести защиту и новую родину… а потом завсегда можно и старую отбить.
Устроив совет с боярами и близкими воинами, Довмонт решил двинуться лесом в сторону Нальшан, а затем – к Зарасаю, а там через полоцкие земли пробираться к Пскову, оставив далеко к северу мощную орденскую крепость Динабург, что на реке Даугаве. Столкновение с мощным отрядом рыцарей в планы кунигаса отнюдь не входило, по крайней мере пока.
Отправились тотчас же, лишь перевязали раненых да оставили позади несколько засад – враги, наверное, уже кружили воронами по всему лесу, искали сбежавшего князя и его людей. Впрочем, очень может быть, что и не кружили: ну, сбежал князь – туда ему и дорога! Чай, у нас и свой князь на нальшанский престол сыщется – Гердень чем плох? Или Шварн Данилович? Вон, сидит на коне, весь из себя осанистый, видный, за подбородок держится, кривясь. На голове шлем серебром сверкает, а вот личину позолоченную – морду львиную – князюшка где-то в бою потерял, теперь уж ищи – не сыщешь.

– Надо отыскать Даумантаса, – подъехав, Войшелк придержал коня. Невысокого роста, с вытянутым лицом и темными, глубоко запавшими глазами аскета, новый властелин Литвы и впрямь напоминал монаха… коим не так давно и являлся. Пройдет меньше года, и Войшелк, оставив власть Шварну, вновь уйдет в монастырь, а немного погодя будет убит на пиру у волынского князя Василько Романовича неким Львом Даниловичем, очередным претендентом на литовский престол.
– А зачем нам это чертов беглец? – сняв шлем, князь Шварн Данилович пригладил окладистую бороду левой рукой. – Что, без него не обойдемся? Пусть себе бегает, кому он теперь нужен-то?
– Дауманатас – язычник, а язычники мстительны, – перекрестясь, напомнил Войшелк. – К тому же он убил моего отца и братьев.
– Этого нельзя простить! – тут же заявил Гердень. – Поймаем! Раз так хочешь – обязательно поймаем, мой князь. Поймаем и казним. Никуда он от нас не денется. Никуда.

* * *

Довмонт со своими людьми остановились на ночлег на краю большого болота, тянувшегося до самых полоцких земель. Выставив охранение, разложили небольшие костры – согреться, отдохнуть, приготовить пищу. Пока не стемнело, ловили в протекавшем невдалеке ручье рыбу да охотились на боровую дичь. Вот эти охотники-то и наткнулись на лесной дорожке на одинокого странника – седобородого монаха с посохом, в черном клобуке и длинной сермяжной рясе, подпоясанной пеньковой веревкой. Странник показался воинам подозрительным – вдруг да лазутчик? Хоть и говорит, что монах, паломник… да что же, прикажете всякому верить? Сразу убить… тоже как-то нехорошо. Пусть уж лучше князь рассудит, бояре.

– Я знаю, кто ты, – стоя перед кунигасом, монах смотрел прямо, без тени заискивания и страха. – И знаю, куда вы все идете.
Сидевший на старом пне Довмонт недобро покривил губы:
– Не слишком ли ты много знаешь для скромного путника? И очень интересно – откуда? От кого?
– Отсюда, – прислонив посох к росшей рядом рябине, путник с улыбкой постучал себя по голове. – Достаточно просто подумать. Вспомнить – кого это недавно выбили из Утены, из Нальшан? Конечно, тебя, Довмонт-княже.
– Ну… пусть так, – кунигас погладил рукоять меча и прищурился. – А мой путь откуда тебе известен? Тоже из головы?
– Тоже, – кивнул монах. Он по-прежнему смотрел на князя без всякой опаски, разговаривал словно бы с равным. Седая борода, длинные седые космы, перевязанные тонким кожаным ремешком, смуглое морщинистое лицо и светлые, чуть навыкате, глаза, сверлившие собеседника пристальным, но спокойным взглядом.
– Я много странствовал по Литве, Довмонт-князь, и много о тебе слышал.
– И что же ты слышал?
– Слышал, как ты разбил рыцарей у озера Дурбе, слышал, как ты воевал, как мудро правил… и как стал жертвой предательства, – глянув на князя, паломник неожиданно приосанился, светлые глаза его вспыхнули… и тут же погасли, словно бы странник собирался сказать что-то важное, но вот раздумал.
– Тебе и людям твоим нужно пристанище, – чуть помолчав, продолжил монах. – К рыцарям ты не пойдешь, к полоцким князьям, союзникам Войшелка – тоже. В Новогрудке – твои враги. Остается Псков… или Новгород. Но до Новгорода далеко, а Псков – рядом.
Даумантас расхохотался:
– Мудро мыслишь, старик. Позволь узнать твое имя?
– На Псковщине и на Литве, и много еще где, меня зовут брат Симеон. Симеон-странник, – паломник горделиво выпятил грудь и вдруг резко понизил голос: – Хочу просить тебя о помощи, Довмонт-князь.
– О помощи? Тебе нужна помощь?!
Кунигас удивленно вскинул брови и покачал головой.
– Не мне, – мягко возразил Симеон-странник. – Твои враги захватили псковских витязей из отряда Тройната. Их принесут в жертву сегодня ночью. В Нальшанах. В капище.
– И что мне за честь вырывать жертвы у наших богов?! – привстав, гневно спросил Довмонт.
Монах не повел и бровью:
– Не у богов, а у твоих врагов, князь! Это ведь они что-то просят. Явно невыгодное тебе. К тому же – если ты выручишь псковичей…
– Я понял тебя, старик, – кунигас обернулся к Любарту и другим боярам, стоявших у него за спиной и внимательно слушавших каждое слово. – Что скажете?
– Думаю, монах прав, – тряхнув темной шевелюрой, высказался за многих Любарт. Выглянув из-за плеча боярина, Гинтарс тоже хотел что-то сказать, да постеснялся В конце концов, не его спрашивали, а бояр да видных воинов. Сопленосым слова не давали… пока.
Против никто не высказался. Все понимали – этот странный старик прав. Если освободить псковичей, прийти во Псков не с пустыми руками… Да еще посчитаться с врагами, оставить их без жертв…
– Собирайте отряд, – решительно приказал князь. – Лучших воинов. Я сам отправлюсь во главе.
Бояре и воинские слуги тотчас же бросились исполнять приказанное, да и сам Довмонт поднялся с пня, подзывая Гинтарса – нужно было поскорей облачиться в доспехи.
Брат Симеон, однако же, не уходил, стоял рядом. Хотя куда ему было идти-то? Только ждать оставалось.
– Ты хочешь сказать что-то еще? – тем не менее кунигас обернулся. – Так молви… Тем более – ты ведь не просто так шлялся по лесу на ночь глядя, старик?! Меня искал? Признайся!
– Искал и нашел, – не стал упираться странник. – И ты сделаешь теперь, что должно.
– Ты был в этом уверен?
– Да.
– Но… я же верю в наших старых богов, а ты – христианин, православный, – кунигас усмехнулся. – Не страшно просить язычника?
Монах посмотрел ему прямо в глаза… и, казалось, заглянул в глубоко в душу. Что-то обожгло Даумантаса, что-то всколыхнулось в его заблудшей душе… впрочем, в не такой уж и заблудшей…
– Ты не совсем язычник, – не отрывая взгляда, тихо промолвил брат Симеон. – Скажу более – и не совсем князь… Я… я не понимаю – кто ты? Не могу разглядеть. Всех людей вижу, а тебя – нет. И это очень странно. Странно… Но ты поможешь, я верю. Я знаю.
– Хватит болтать. У нас мало времени.
Кивнув монаху, кунигас направился к своему шатру, разбитому на опушке леса.

Вскоре отряд был собран. Две дюжины всадников на быстрых конях. Витязи, не ведающие страха. Нетерпеливо перебирали копытами кони, воины, в ожидании схватки, азартно потирали руки.
– Я покажу дорогу, – метнулся монах.
Любарт и молодые бояре захохотали в ответ:
– Мы знаем там все пути-дорожки, старик.
– Тогда поторапливайтесь, – подъехав, Довмонт оборвал смех. – Мы должны быть в священной роще уже в полночь.

Подгоняя коней, воины ехали быстро, спешили. Кунигас, в легкой короткой кольчуге и в одном лишь подшлемнике, скакал впереди, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. Смеркалось. Дорога шла вдоль опушки, потом – по берегу неширокой реки. Подмораживало, в темнеющем небе висела луна и мерцающие золотом звезды. Желтые и красные клены, золотистые ивы, тронутая охрой ольха – все это казалось сейчас одинаковым, серебристо-синим.
Дышалось легко, радостно. Не только князю – всем. Будущее уже больше не казалось таким уж беспросветно-унылым. Да уж, если освободить псковичей… а заодно и насолить врагам! Поссорить их с могущественными богами.
Монах тоже напросился в поход. Ему дали коня по приказу князя… князя, в котором уже просыпался некто иной. И не просто просыпался, а уже мог действовать… хотя бы понемногу, чуть-чуть.
– Предлагаю свернуть к роще пораньше, еще у реки, – верный Любарт догнал кунигаса на повороте. – Вдруг этот старик попытается заманить нас в засаду?
– Согласен с тобой. Повернем.
Так и сделали, свернули, а у самой рощи – спешились, и так вот, пешими, поднимались на священный холм по тайным тропам, прекрасно ведомым если и не всем жителям Нальшан, то по крайней мере воинам точно.
Тяжелое вооружение с собой не брали. Мечи, кольчуги, кто-то и так в стеганом подкольчужнике. Даже щиты были сейчас лишними, лишь стесняли движения, мешались. Не битва великая предстояла – короткая ночная атака, рывок!
– Костры, князь! – почуяв дым, поднял вверх руку Любарт.
Через пару десятков шагов за деревьями показалось пламя. Разложенные по кругу костры окружали священный дуб, в землю рядом с ними были вкопаны колья, а лучше даже сказать – бревна, осанистые древесные стволы. К каждому бревну жрецы привязали пленников, конечно же без кольчуг, босых, в одних рубахах.
Кроме жрецов, у старого капища оказалось не так уже и много народу – парочка дородных бояр в длинных, подбитых мехом плащах и куньих шапках, да десятка полтора воинов, вооруженных короткими копьями и мечами.
– Вы – слева, вы – справа… Вы трое – здесь. Если кто вдруг побежит за подмогой. Да! Жриц не трогать!
– Мы знаем, князь.
Под звон бубнов и колокольчиков уже появились вайдилутес, девственницы-жрицы, весталки непроходимых литовских пущ. В белых полотняных одеждах, босиком, с голыми руками, эти священные девы совсем не боялись холода. Просто завели хоровод, запели:
– Вей, ветер! Шумите, деревья! Дьявас, Перкунас, Аушра – жертвы принимайте!
– Вей, ветер! – показавшись из-за дуба, подхватил криве Будивид… теперь уж наверняка криве-кривейте – главный над всеми жрецами жрец. Ишь, как милостиво он кивает боярам Войшелка, как гнет спину… вот подошел со льстивой улыбкою, что-то сказал… Потом резко повернулся к пленникам… Сверкнул глазами… Орел! Тигр! Вот-вот растерзает.
– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Дьявас, Перкунас, Аушра!
Предатель! А Войшелк-то со Шварном Даниловичем – хороши! Православными себя называют, ага.
– Дуй, ветер-р-р!
Девушки-вайдилутес, остановив хоровод, упали на колени, воздев руки к священному дубу. В руке Будивида сверкнул жертвенный нож… Старый жрец подошел к первой своей жертве… вовсе не в к воину… к девушке… рыженькой, худой… Однако ж!
– Вперед! – приказал Довмонт и первым рванулся жертвенникам.
Молодой криве с вытянутым, каким-то волчьим, лицом и несуразно длинными руками, увидев замахнувшегося мечом кунигаса, тут же сбежал в кусты, где и затаился, моля богов о милости. Рядом послышался звон и крики – воины Герденя скрестили мечи с дружинниками бывшего нальшанского князя.
Сам же Довмонт бежал, несся так быстро, как только мог… и понимал, что уже не успеет! Призывая милость богов, жрец уже замахнулся ножом, намереваясь ткнуть им в живот распятой на бревне деве…
Не успеть… нет… ну, никак. Ах, если бы сапоги-скороходы! Убьет старый жрец девку! Вот прямо сейчас, на глазах, убьет…
– Н-н-а-а-а!!!
Некогда было выхватывать кинжал. Довмонт швырнул в жреца меч. Прямо на бегу и швырнул, угодив тяжелой рукояткой в голову криве. Не убил, конечно же, но… Выронив жертвенный нож, Будивид тяжело повалился наземь.
Не тратя времени даром, кунигас подскочил к пленнице, подняв с земли меч. Ловко перерубил путы. Изможденная красавица с копной спутанных медных волос упала на руки князя. В густо-серых, как затянутое тучами небо, глазах ее вдруг вспыхнула радость:
– Ты все-таки пришел, Даумантас! Ты все-таки пришел…
– Сауле!

Глава 8
Литва – Псков

– Лабас ритас, добрый день, – лилась из колонок музыка. В такт ей приплясывала на кухне светловолосая девчонка, одетая в одну лишь клетчатую мужскую рубашку. Не просто плясала, что-то жарила, точнее – запекала в духовке, напевала, то и дело смахивая непокорную, падающую на лоб челку испачканной в ржаной муке рукой.
– Лабас ритас, – заглядывая на кухню, поздоровался Игорь. – Добрый день. Вернее, доброе утро. Ты что это ни свет ни заря поднялась? Проснулся – а тебя нет!
– Калитки пеку, – оглянувшись, улыбнулась девушка… Оля, Олик… Любимая…
Тонкая, аристократически хрупкая фигурка, чистое, слегка вытянутое личико с тонкими нежными чертами, струящиеся светло-русые локоны, ослепительно-синий взор, легкий румянец на щечках… а когда улыбка – на щечках – милые ямочки! Почти такие же, как и на пояснице…
Подойдя ближе, молодой человек обнял возлюбленную, нежно целуя в шейку… потом опустился на колени, приподнял рубашку…
Оленька обернулась, прикрикнула нарочито грозно:
– Эй, ты что это делаешь-то?
– Ямочки твои хочу поцеловать… которые на спинке… ммм…
– Отстань!
– Ух, какие…
– Сказала же! Вот я тебя сейчас… мукой… На!
Осыпав Игоря мукою, Ольга глянула на него и расхохоталась:
– Ну, ты прям мельник!
– Мельник не мельник, а…
Быстро поднявшись на ноги, молодой человек погладил девчонке животик, поласкал грудь, теребя между пальцами нежные твердеющие сосочки… осторожно стащил рубашку, поцеловал меж лопатками спинку… снова погладил грудь.
Ольга затрепетала ресницами…
– Ну… Калитки же пригорят!
– А мы быстро! Ты только вот так… нагнись…
Быстро не получилось. Сначала влюбленные наслаждались друг другом на кухне, потом перешли в спальню, вернее, Игорь унес туда Оленьку на руках, а уж там стало не до калиток… Так что опомнились только тогда, когда из кухни явственно потянул паленым.
– Ой! Ой! Я же сказала – калитки горят!
Первая партия, конечно, сгорела почти что до угольков, и Оленька быстро приготовила вторую – закатала в конвертики из ржаного теста картофельное пюре, помаслила маслицем, сунула поднос Игорю в руки:
– В духовку поставь. Поедим и в ателье поедем. Платье заказывать! И еще надо бы список уточнить… дополнить…
– Какое платье? – молодой человек недоуменно вскинул брови. – Какой список еще?
– Здрасьте пожалуйста! – голенькая Оленька повернулась, со всей страстью уперев руки в бока. – До свадьбы, между прочим, месяц остался! Ты понимаешь, ме-сяц! А у меня еще платье не готово. А список… Ты же сам хотел кого-то еще пригласить…
– А кого мы вообще пригласили-то? – Игорь и в самом деле не помнил, не соображал… Правда, кое-что все же вдруг вспомнил, сразу же изменившись в лице:
– А сестричку мою пригласили? Лауму?
– Конечно! – Оленька всплеснула руками. – Ну уж про родственников не забудем же!
– А… а с Лаумой все в порядке? – Игорь гнал от себя неприятные воспоминания – известие о трагической гибели сестры, горе в глазах приемной матери, нудный летний дождь на похоронах…
– С Лаумой? Да не всё…
Не всё!
– С парнем она своим поссорилась. Ну, с Димкой. Одна, сказала, придет.
– С Димкой… поссорились… – молодой человек почувствовал вдруг, как поднимается, растет откуда-то изнутри бурная, рвущаяся наружу радость. Такая, от которой хотелось петь! Значит, Лаума… Она жива, жива! И Оленька вон, жива… Замуж за него, Игоря, собирается. И в жертву ее не принесли, и, вообще, все, что было – просто страшный отвратительный сон. Ну, конечно же сон, а как же!
– Олик, у нас какое число сегодня?
– Суббота!
– А… а месяц какой?
– Месяц – сентябрь, год нынешний, и вообще – мы на планете Земля в галактике Млечный Путь! – пулеметом выдала девушка и, вновь подбоченясь, показала язык: – Так понятно? Вроде не так уж и пили вчера.
– Ой… – тихо обомлел Игорь. – Не так уж и пили… Да я от тебя почти каждый день пьяный, вот!
Значит – и правда сон!
– Лаума, кстати, нас в ателье встретит. Платье примерять будем!
Сон! Все эти «шумите, деревья», рыцари, литовцы, жрецы… точно – сон. Господи-и-и-и… Как хорошо-то! Славно как!
А вот Оленька – не сон! Вон, стоит у плиты, голенькая, манящая, аппетитная…
– А ну-ка иди-ка сюда… Хотя нет, сам возьму!
– Опять? Ой, ну что ты делаешь… опять же калитки сгорят!
Сгорят… и черт-то с ними!
Усадив девчонку на стол, Игорь погладил ее по плечам, по талии… покрыл поцелуями грудь, потом сполз губами по животику… ниже, ниже, ниже… раздвинул руками бедра…
Оленька выгнулась, застонала, закусила губу, задергалась, исходя томным любовным соком… Не в силах больше терпеть, Игорь выпрямился и, чувствуя, как душа его улетает куда-то высоко-высоко в небо, обхватил тонкий стан возлюбленной, окунулся в трепетный омут ее широко распахнутых глаз… синих-синих, как высокое весеннее небо…

…или нет— серых, как дождевые тучи! Серых – да!
Лежащая под князем девчонка дергалась и стонала, и даже едва не расцарапала любовнику спину и грудь. Не со зла, а от нестерпимо нахлынувшей страсти! Ах, как она стонала… как изгибалась, как подавалась навстречу всем своим горячим лоном. Стонала, кричала, шептала, закатывая глаза:
– Ах, князь, милый князь…
– Сауле… милое Солнышко… Солнышко…

Да, это была Солнышко. Не Ольга, нет. И не квартира в Питере – походный шатер в дремучих литовских лесах. Брошенная на землю кошма и горящий светильник – тепло… и хоть какой-то свет. Медные локоны, узкое красивое лицо, нежное, с шелковистой кожей, тело… Сауле!
– Я знала, что ты явишься, князь, – погладив Даумантаса по груди, шепотом призналась дева.
Кунигас ласково погладил Сауле по спине:
– Это ты рассказала о нас монаху?
– Брату Симеону? Да. Я просила его найти тебя. И позвать.
– Как ты попалась Герденю?
Солнышко повела плечиком:
– Просто гостила у Тройната. Вернулась из Жемайтии.
– За новым поручением?
– Скорей, за наградой. Но и за новым – да… Э-эй! С тобой все в порядке?
Кунигас вдруг побледнел. Понял, что не то и не так спрашивает. Совершенно не о том идет разговор…
– Сауле! Я только что видел сон…
– Знаю. Это был ты… и не ты…
– Можешь объяснить? – Довмонт сверкнул стальным взором. – Ты же раньше говорила, что нет!
– Теперь – могу, – тихонько засмеялась дева. – Я долго расспрашивала богов, молила. Ради тебя, между прочим. Да и так… просто хотелось разобраться самой.
– Ну, не томи! – Игорь едва не взорвался гневом. – Говори же! Моя сестра Лаума, моя… невеста… они…
– Они живы, – опустила ресницы жрица. – И будут жить.
– Но… как же проклятье Миндовга?
– Ты снимешь его. Уже снимаешь. Тем, что ты здесь… И ты – там. И они – там.
– То есть подожди… – Игорь тряхнул головою. – Ты хочешь сказать, что там, в этом сне – это на самом деле?
– Конечно, – девушка уселась на кошме, скрестив на груди руки. – Пока ты здесь, они будут жить… там… вместе с тобою… который тоже там. Ты искупляешь вину, понимаешь? Ты, который здесь.
– Так я не могу вернуться? Никогда?
– Только во сне. Пойми, ты там уже есть!
– А здесь… – кунигас вздохнул с небывалой доселе грустью. – Здешний я – кто?
– Твоя душа… и кусочек души князя.

Сауле изъяснялась довольно путанно, но суть, главное, Игорь для себя уяснил. И это его, мягко говоря, не порадовало. Оставаться здесь, в теле первобытного литовского князя, на всю оставшуюся жизнь, без малейшей возможности выбраться – это было больно! Утешало лишь одно – таким образом Игорь-Довмонт искупал вину, снимал с близких страшное проклятье Миндовга. Но никоим образом в будущей радости не участвовал, оставаясь в подлом и гнусном средневековье. Навсегда… Навсегда… Навсегда! Жуть…
– Ты все же встретишь ее, – одеваясь, неожиданно утешила Солнышко. – Свою прежнюю любовь, синеглазую деву.
Князь дернулся:
– Ольгу?!
– Не знаю, как уж ее там зовут, – но встретишь, я это вижу, чувствую. Встретишь, узнаешь… и она узнает тебя!
– Но как же…
– Всё, князь. Больше ничего не могу сказать. Больше ничего не вижу.
Засунув за пояс тонкий кинжал с узорчатой изящной рукоятью, юная жрица откинула полог шатра. Светало, и первые лучики солнца уже золотили высокие вершины сосен. Видневшееся невдалеке лесное озеро сияло холодной синью, в низинах серебрился иней. Князь простился с Сауле на развилке – жрица не захотела ехать в Псков, собираясь податься обратно в Жемайтию.

* * *

Псковский князь Святослав Ярославич, сын князя Ярослава Тверского (младшего брата Александра Невского) принял беглецов с честью, и даже уговорил новгородцев не ходить походом на Псков, чтобы выгнать оттуда Довмонта, печально известного как убийца Миндовга, с коим у Новгорода были прекрасные отношения. Всеми этими милостями беглый нальшанский князь был осыпан вовсе не только потому, что выручил из беды воинов из знатных псковских семейств – хотя и это сыграло свою роль. Главное же – слава Довмонта как великого воина, его дружина – около сотни воинов-литвинов, хорошо вооруженных, опытных в ратных делах и совершенно не боящихся смерти. И еще одно, пришлый князь-литвин не был искушен в русских интригах и не в свои дела не лез.
Для жительства и кормления воины Довмонтовой дружины получили земли близ Пскова, на берегу реки Великой, сам же князь поселился в детинце, или, как говорили псковичи – в кроме, кремле, в отдельных палатах, точнее сказать – хоромах, состоявших из нескольких просторных бревенчатых изб, соединенных крытыми переходами, хозпостроек и обширного, огороженного солидной оградой двора. Хитрый Святослав Игоревич решил использовать Довмонта и его литвинов для борьбы не только с крестоносцами, но и с Новгородом, коему формально подчинялся Псков, унизительно именовавшийся новгородским младшим братом.
Брат Симеон, как оказалось, пользовался в Пскове большим уважением, а также имел влияние на архиепископа. Трое власть предержащих – князь Святослав, Симеон и архиепископ – придерживались твердого мнения о том, что язычникам властвовать во Пскове как-то невместно. Симеон-странник, на правах доброго знакомого, принялся навещать кунигаса и склонять его к крещению, с каждым днем с радостью замечая, что все его проповеди падают на благодатную почву, и уже очень скоро можно будет ожидать самых живительных всходов!
Еще бы! Игорь Ранчис очень хотел креститься, собираясь совсем вытравить языческую сущность Даумантаса и видя в том надежнейшего помощника в лице православия и брата Симеона конкретно. Так что дело сладилось быстро, уже в марте, на Масленицу, Довмонт принял крещение и был наречен именем Тимофей… которое потом использовал весьма редко, но христианином все ж таки стал.
Большая часть дружинников-литвинов тоже крестилась вслед за своим князем, впрочем, некоторые все же упорствовали в язычестве – Довмонт их не неволил, пусть живут, как хотят.
Потирая руки, князь Святослав Ярославич намеревался уже в самое ближайшее время использовать Тимофея-Довмонта против тевтонских рыцарей… или против литовцев, полочан – кто первый сунется! Ну, или напасть самим… так сказать – упредить. Однако в Великий пост никто воевать не хотел, ждали Пасхи; с Пасхой же пришла весна, и все дороги сделались непроезжими, так что волей-неволей приходилось ждать настоящего тепла.
В ожидании этого Довмонт был «брошен» на соблюдение порядка в самом Пскове, ибо обнаглевшие разбойники без всякого стыда терзали путников средь бела даже на главных городских улицах.
В курс дела пришлого князя вводил некий Степан-тиун, коего Игорь нарек про себя «полковником», ибо тиун отличался статью, носил небольшую бородку и усы, чем-то одновременно напоминая последнего русского царя Николая Второго и последнего императора Франции Наполеона Третьего. «Полковник» возглавлял городскую стражу и, надо отдать должное, дело свое знал.
– Летом они в лесах, за Великой, – усевшись на широкую скамью в княжьих хоромах, Степан увлеченно характеризовал «контингент». – Зимой, тако же, в лесах, а вот в распутицу в городе. Что лиходеям в лесах делать, когда дорог нет, да ни один обоз не проедет, ни един человечишко не пройдет?
– А что же порядок на улицах не навели? – прищурился Довмонт. – Неужто не схватить, не прищучить злодеев?
– Мелочь – можно, – Степан спокойно кивнул и пригладил бородку. – Однако же те, что крупнее – таятся. Ну, бог даст, выловим. Да! Главная-то в одной шайке – девка. Про то дознались, возьмем завтра. Ты только людишками помоги, княже. А то не ровен час…

Шайку брали, что называется, без шума и пыли. Еще загодя воины Довмонта заняли отведенные им места, окружив почти по периметру район, примыкавший к Михайловой улице, близ деревянной церкви Святого Михаила Архангела. Невдалеке, за яблоневыми садами, виднелась городская стена, тоже деревянная, потемневшая от времени и вся в прорехах.
Стену эту «полковник»-тиун как-то проигнорировал, как видно, рассчитывая, что лиходеи далеко не убегут. Тем более от воинов-литвинов – плечистых, умелых в бою и – по слухам – не знающих жалости.
Отправив Любарта с тиуном, князь спешился, бросив поводья Гинтарсу, и задумчиво сорвал с ветки темно-красное переспевшее яблоко. Куснул… сладко! Видать, прихватило первыми заморозками – оно и на пользу фрукту пошло.
Отпробовав, Довмонт-Тимофей милостиво кивнул слуге… да давно не слуге уже – другу, в крещении нареченного Иваном, да так к новому имени и не привыкшему. Впрочем, и сам-то кунигас не привык. В Литве его звали Даумантасом, а здесь – Довмонтом, Тимофеем лишь некоторые – в том числе и брат Симеон.
Гинтарс-Иван поправил на голове шапку, да, привязав обоих коней – своего и княжьего – тоже сорвал яблочко… Скривился:
– А это горьковатое что-то!
– И черт с ним, – осклабился князь. – Коней понадежней спрячь. И пошли-ка с тобой к стенке. Хоть и не княжеское дело, все же… поглядим, авось кто и выскочит.
И впрямь, а что еще делать-то? Нынешний октябрьский денек выдался теплым, солнечным и сухим, как нечасто бывает. Многие горожане покинули вои усадьбы да лавки, прогуливались по улицам, чинно раскланиваясь со знакомыми, заглядывали на торжище, приценивались, шутили, смеялись. В самом конце улицы устроили кулачные бои – зрители смотрели на бойцов с небывалым азартом, подбадривали, свистели, бились об заклад…
– Может, и мы глянем? – Гинтарс смущенно склонил голову набок.
– Может, и глянем… Погодь!
Со стороны приземистой корчмы – ее-то как раз и окружили – вдруг донесся залихватский свист. Перепрыгивая через ограду, из питейного заведения вразнобой побежали людишки, кто куда. Кто на Михайловскую, кто – подальше, к одноглавой церквушке Флора и Лавра, там теснились-мялись полуземлянки-избенки, было где спрятаться, облаву пересидеть. Большинство, как заметил князь, именно туда и бросилось… И вот только один…
Он выскочил из-за яблони и побежал прямо на князя. Ловкий такой парнишка в длинной посконной рубахе и немецкой – колпаком – шапке, натянутой почти на самые глаза. Узкие, почти что девичьи, сапоги зеленого сафьяна, на левом запястье сверкал золотой браслет.
Выскочив, юный лиходей побежал прямо к стене, к прорехам, видать, там можно было пробраться, уйти… Если б не князь с Гинтарсом!
– Эй, далеко собрался, паря?
В ответ тут же просвистел нож! Кунигаса спас только воинский опыт – пригнулся, бросился влево, выхватив меч…
– А ну, стой!
В три прыжка Довмонт догнал лиходея, тот резко обернулся, взмахнул кистеньком… Ловконько этак махнул, да и ведь и князь не лыком шит был! Уклонился, совершил ложный выпад, да резко ударил кулаком под грудь…
Злодей согнулся, выронив кистень, и хватал воздух, словно выброшенная на берег рыба…
– А ну, вяжи его, Гинтарс! Да, и шапку сними… поглядим, что за фрукт, что за яблочко?
Юноша послушно исполнил приказанное – ловко связал руки лиходеи кожаным ремешком, сорвал с головы шапку…
Каштановые локоны хлынули по плечам, зеленые глаза зыркнули звериным взором…
– О боги! Рогнеда! – узнав старую знакомую, воскликнул князь. – Так вот ты чем тут промышляешь! Ну, все равно – рад, что жива. Только вот на меня почто кинулась?
– Так это ты сам… Ой! Довмонт-князь, ты ли?! – Зеленые глаза округлились, осыпались искрами – вот-вот все вокруг подожгут!
– Ты что же, обо мне не слыхала? – улыбаясь, вкрадчиво осведомился Довмонт. – Я же тут теперь, во Пскове… у вас…
Разбойница облизала губы:
– Слыхала про какого-то литвина… Тимофея…
– Так это я и есть!
– Ну… развяжи тогда… Отпустишь?
– Отпущу… что уж с тобой делать? Развяжи, Гинтарс… – кунигас махнул рукой и хмыкнул. – Ишь ты – опять в мужском платье. Ладно, беги. Может, пригодишься еще.
– Уже пригодилась!
Освобожденная от пут девчонка, однако, вовсе не собиралась убегать, по крайней мере сию же секунду. Наоборот, огляделась вокруг, подошла ближе и, взяв кунигаса под руку, понизила голос:
– Послушай-ка, князь. Коль уж ты Тимофей… Тебя убить собралися! И уже очень и очень скоро.

* * *

Вот это была новость! Убить. Кто-то, выражаясь терминами двадцать первого века, «заказал» Довмонта банде Рогнеды! Хорошо хоть эта хитрая девчонка, обязанная кунигасу жизнью, все же предупредила о грозящей опасности, хотя имя заказчика не назвала. Уклонилась от прямого ответа, посоветовав поискать лиходея среди «могучих и мудрых мужей».
Вот и думай теперь, кто эти «мужи», «могучие и мудрые»? Первым в голову пришло вече! Псковское народное собрание было не таким голосистым и буйным, как в Новгороде, однако же влияние все же имело, и не такое уж маленькое. Вряд ли «вечникам» мог понравиться князь… да любой, ограничивавший их свободу. Псковский князь, кстати, имел куда большую власть, нежели новгородский, особенно в трудную годину, а легких в те времена почти что и не было. Да что там почти – вообще! То рыцари нападут, то литовцы, то «старший брат» Великий Новгород пасть откроет, прижмет. Многие псковичи откровенно тяготились своим приниженным по отношению к Новгороду положением и мечтали вырваться от его «братской опеки», получив полную самостоятельность во всех делах. Кстати, эти-то «вечные мужи» проявились первыми. Через ту же Рогнеду.

Юная разбойница явилась на двор князя в один из вечерних октябрьских деньков, точнее, раз уже стемнело – так и вообще ночью, хотя и было-то еще часов восемь вечера иди чуть больше. Новоявленные христиане – Довмонт, Любарт, Гинтарс и прочие – только что вернулись с вечерней службы в храме Святой Троицы и собирались ужинать.
Въехав во двор, князь легко спрыгнул с коня и, бросив поводья подбежавшим слугам, уже собрался подняться по высоким ступенькам крыльца… как вдруг услышал поднявшийся у ворот шум.
– Там дева какая-то, – доложил Любарт. – Говорит – тебя видеть хочет.
Вообще-то Довмонт не принимал по ночам никаких гостей – слишком уж это выглядело бы подозрительно – и верный нальшанский боярин об этом знал. Однако вот доложил… все же – дева!
– Так веди ее сюда. Поглядим, что за дева…
– Здравствуй, князь, – сверкнули из-под убруса зеленые очи. – В гости к тебе. Пустишь?
– Такую красавицу как не пустить? – узнав Рогнеду, улыбнулся Довмонт. – Входи, входи же. Ужинать с нами будешь?
– Я не голодна… И, уж извини, на ужин в другой раз напрошусь, – юная разбойница вела себя… не то чтобы нагло, но вовсе не так, как в те времена было принято вести себя молоденьким незамужним девушкам. Ну, так она и не была обычной девушкой – разбойница, атаманша, авантюристка… к тому же – буйной варяжской крови.
– С тобой хотят говорить некие люди, – оглянувшись, тихо промолвила дева.
– Что за люди? Когда?
– Увидишь. Узнаешь. Они хотят встретиться тайно. Завтра, в полдень, на том берегу реки у старой варяжской деревни. Приходи один… впрочем… Можешь взять того смазливого юношу…
– Гинтарса?
– Не знаю, уж как его зовут.
– Как я найду место?
– Спустишься к пристани… перевозчик окликнет тебя, покажет.
– Та-ак… – задумчиво протянул князь. – Так и не зайдешь?
Вновь сверкнула зелень очей:
– Нет. Пора мне. Да и тебя не хочу смущать.
Князь улыбнулся:
– Да не смутила бы!
– Не сейчас. Пока прощай, княже. И помни – завтра в полдень, на пристани. По левую руку, там, где сушат свои сети рыбаки.

* * *

Сети уже не сушили – кончался сезон, хоть и погодка баловала последним осенним теплом, солнышком. По всему берегу реки Великой, по обе стороны от пристани, горели багрянцем клены, шевелили желтыми прядями увядающие березки, царственно теряли листву стройные красавицы липы.
На пристани шла бойкая торговля – прямо с лодок продавали парное мясо, свежую рыбу и дичь. Лодки, большие плоскодонные ладьи-насады, и никаких крупных судов – верховские волоки были для них мелковаты. Зато насады покачивались на волнах в изрядном количестве. Деловитые грузчики, кряхтя и ругаясь, шастали по дощатым мосткам, таская на берег бочки с медом и воском, кипы мехов да суконные тюки – штуки.
– По левую руку… хм… – Довмонт погладил рукоять меча и оглянулся на Гинтарса. – Никого не видишь?
– Да нет…
Они походили по пристани, где было указано Рогнедой, еще минут десять, пока не услышали заливистый свист, раздавшийся с одной из только что причаливших к пристани лодок. Перевозчик – худой мальчишка в армячке и надвинутой на глаза шапке, помахал рукой:
– Сюда давайте, ага.
– Ты от Рогнеды?
Отрок в ответ ухмыльнулся… сверкнул глазищами изумрудными…
– Чёрт! – перебираясь в лодку, хмыкнул Довмонт. – Ты у нас едина во всех лицах, дева. Что, больше некому?
– А зачем лишние глаза? И лишние уши?
Пожав плечами, девчонка взмахнула веслами, ловко направляя челнок к противоположному берегу, густо поросшему ольхой и густой плакучею ивой, уже почти потерявшей листву.
– Ходко гребешь, – всматриваясь в заросли, скупо похвалил князь. – Умеешь.
– Я много чего умею, – скинув армяк, разбойница навалилась на весла, приналегла, и литовский беглец невольно залюбовался ею. Как двигались ее руки – тонкие, но мускулистые, крепкие, как ходили под рубахой лопатки, как…
Немного погодя челнок въехал носом в заросли камыша, осоки и рогоза. Довмонт с Гинтарсом выпрыгнули на берег и зашагали вслед за своей юной проводницей. По левую руку от узкой рыбачьей тропы, на холме, виднелись какие-то серые бревенчатые строения с крытыми дерном и серебристой дранкой крышами. Строения окружал частокол, не особенно и высокий.
Верно, это и была та самая варяжская деревня, о которой говорила разбойница, впрочем, путники туда не пошли, а свернули в орешник…
Там уже маячили четверо всадников в длинных цветных плащах и меховых шапках. Довмонт напрягся и положил руку на рукоять меча, Гинтарс же вытащил из-за пояса два ножа, в любую секунду готовый метнуть их по приказу своего господина.
– Это они, – обернувшись, успокоила Рогнеда. – Идите и ничего не опасайтесь.
– А ты?
– А я у челнока подожду. Не хочу чужие секреты слушать.
Довмонт одобрительно покивал. Это она верно сказала – в чужих тайнах ничего хорошего нету.

– Рады видеть тебя, князь, – когда Довмонт с Гинтарсом подошли к орешнику, все четверо всадников уже спешились и поклонились.
– И вам здравствовать.
Кунигас пристально оглядел незнакомцев. Да, судя по манерам и одежде – люди далеко не бедные, более того – облеченные властью.
– Я – Козьма Косорыл, боярин, во Пскове не последний, – осанистый бородач с пристальным взглядом, похоже, был тут за главного… или просто говорил от лица всех остальных.
– Это – други мои, боярин Митрофан Окуньев… Митря Лобзев, тиун и боярский сын, да Окинфей Акулов – заморский торговый гость. Все мы на вече псковском не последний голос имеем!
Представляясь, все мужчины по очереди поклонились вновь.
– Есть у нас к тебе одно дело князь. – Надо отдать должное, представители псковского боярства и купечества не тянули кота за хвост, изложили свои хотения сразу, коротко и вполне ясно. Сильно тяготила их опека Великого Новгорода, пригородом коего и считался Псков. Бояре хотели куда большей самостоятельности, чтоб Новгород в их дела не лез! А для этого был нужен сильный «свой» князь, не связанный с интересами новгородского боярства и софийского дома. Вообще, ни с чьими интересами не связанный… и нуждающийся в поддержке. Довмонт в таком разе был бы идеальной кандидатурой. Правда, тут нужно было осторожничать.
– Сколь слыхивал, и Святослав Ярославич, князь, новгородцев не жалует…
– Не жалует, да лебезит. Слово поперек боится сказать! Этак нас совсем подожмут новгородцы. Нет, княже! Коль ты с нами – мы вече тотчас соберем… и тогда…
Козьма Косорыл неожиданно замолк и, глянув на князя, заговорил уже куда проще, без всяких призывов и пафоса:
– Пойми, князь, как двум медведям в одной берлоге не ужиться, так и в одном городе – двум князьям. Святослав тебя позвал, потому как немцев опасается и литовцев, полочан. Новгород против них просить – это что-то дать надо, посадник да архиепископ всегда себе на уме, хоть немцы и их враги тоже. А чтоб вольности наши прижать, новородцы не погнушаются и литовцев натравить, и с рыцарями стакнуться. Любят чужими руками жар загребать, любят. Святослав же наш – ни рыба ни мясо. И вашим, и нашим – так. Отца своего Ярослава Тверского поддержкою только и жив.
Довмонт… вернее сказать – Игорь, понятливо покивал. Местные господа депутаты хотели обособления, это ясно. Только вот в каких пределах?
– Вы что от Новгорода-то хотите? Только четко все, поконкретней, ага.
– Чтоб в наши дела не лез!
– Ну, это общие слова. Я же сказал – четко!
– Чтоб посадника своего не присылал, чтоб мы выбирали! Чтоб законы свои… иначе зачем вече у нас?
– Торговые договоры самим заключать. И с Ригой. И с Ревелем, и с Юрьевым-Дерптом. И с орденскими землями – тоже.
– Ну, про договора это ты уж слишком, Окинфей. Не надо медведя дразнить… хотя бы на посадника согласились, ага.
– Я вас услышал, – Игорь заложил руки за спину и негромко спросил: – Теперь, любезные господа, уточним циничней – что я и мои люди с этого будем иметь?
– Власть, князь! – тут же отозвался Косорыл. – И нашу поддержку. В этом мы тебе поклянемся… Клянемся, а, други?
– Клянемся! Именем Христовым и животворящею Троицей – аминь!

Довмонт согласился почти не раздумывая. А что было делать? Сразу же рассориться с самими влиятельными местными людьми, уповая на поддержку Святослава? У которого и власти-то было – чуть-чуть. Хотя вот новгородцев смог уболтать… так это не он, а отец его, Ярослав. Новгород, впрочем, покуда особо дразнить не надо. Тихой сапой все… силу для начала набрать.

Тепло простившись с «депутатами» веча, князь и его верный слуга спустились обратно к реке, к зарослям. Странно, но Рогнеды нигде видно не было, по крайней мере в пределах видимости.
– Наверное, в челноке дрыхнет, – вслух предположил Гинтарс. – Солнышко-то, эвон, печет!
Ну, печет это, конечно, смело сказано… Всего-то градусов десять-двенадцать, с «плюсом», разумеется. Хотя на солнце-то и все пятнадцать будет. Но не позагораешь, ага.
– Может, кликнуть ее, княже? В этих зарослях сами мы челнок не отыщем.
Довмонт пожал плечами:
– Ну, покричи.
Набрав в грудь побольше воздуха, Гинтарс открыл было рот… но закричать не успел – резким ударом князь повалил парня наземь, прижал… пропуская просвистевшие над головами стрелы!
– А теперь быстро ползем… в камыши, в рогоз…
Доползти им не дали. Из ольховых зарослей выскочили враз семеро молодцов, осанистых, косая сажень в плечах. Вооружены были дубинками, кистеньками, секирами… парочка даже с мечами. Довмонт досадливо выругался, обозвав Рогнеду нелестным словом. Пожалуй, ясно было, откуда взялись пареньки. Разве что совсем тупой не догадается.
Семеро против двоих. Нет, лучше так – семеро лиходеев, привыкших по большей части иметь дело с почти беззащитными людьми – и двое опытнейших, готовых ко всему, воинов-литвинов, закаленных в многочисленных схватках.
Что делать, князь сообразил быстро, мигнул Гинтарсу, в словах сейчас и нужды не было. Парень все понял правильно, выхватил ножи… Вскочив на ноги, литвины бросились в разные стороны… Гинтарс на бегу изловчился, метнул ножи один за другим… Одному лиходею угодил в горло – фонтаном хлынула кровь, – другого ранил в правый бок…
Довмонт тоже времени не терял, угостив одного из «дубинщиков» кинжалом – швырнул, да угодил злодею в правый глаз! Супостат и не вякнул ничего – быстренько упал да умер. Или – сначала умер, а уж потом упал, как-то так, наверное.
Как бы то ни было, а из семерых нападавших осталось четверо. Двое на одного – тут уж можно было повоевать, чего уж!
Цивильные люди сошлись в скоротечной схватке. Ни кольчуг, ни щитов, ни шлемов. Только мечи, секиры, кистеньки, а у кого-то – дубинка.
Нет щита – и не подставишь под вражеский меч, тут уж либо уклоняйся, либо отбивай клинки – вот и звон пошел на весь берег! На Довмонта навалились сразу двое мечников – толкались, друг другу мешали, пока, наконец, не рассредоточились – один зашел со спины… Да князь был не лыком шит! Вертелся волчком, отбивал, нападал сам, не подставляясь под удар, не давая врагам опомниться.
Вот ударил… отскочил, повернулся, отбивая натиск… И снова ударил, чувствуя, как готовит очередную атаку торчащий за спиной враг… Споткнулся… упал… чувствуя, как просвистел над головою занесенный позади меч… и тут же – выпад – ударил! Ткнул лиходея в грудь… Меч пошел неожиданно тяжело, видать, у врага под кафтанцем была поддета кольчуга. Так и есть – послышался знакомый скрежет, и Довмонт надавил на клинок, разрывая кольца и выпуская врагу кишки! Между тем второй супостат тут же налетел, словно Змей Горыныч… Но не успел ударить, осел, словив горлом стрелу!
Кто-то помог? Или случайно? Целили в князя, но вот… Некогда было рассуждать, думать. Довмонт бросился на помощь Гинтарсу, которого тоже взяли в оборот двое – один дубинщик, второй – с секирой на длинном и тонком древке, каким удобно наносить удар из-за своих рядов.
Подскочив, князь перебил древко секиры мечом… Дубинщика же достал неизвестный лучник… Опять этот лучник!..
Лучница!
Оставшиеся в живых враги, видя, что их затея не удалась, со всех ног бросились к реке… И тут им навстречу выскочила из ольховых зарослей Рогнеда с натянутым луком в руках! Каштановые локоны ее трепал ветер, в изумрудных очах яростно сверкало отраженное солнце. Юная разбойница ловко слала стрелы одну за другой… пока не убила всех! Никто из злодеев не спасся, все лежали мертвые.
– Зря ты так, – сплюнув, Довмонт покачал головой. – Надо было оставить в живых хоть кого-нибудь. Допросили бы!
– Ну прости, – девчонка опустила лук и тыльной стороной ладони утерла с верхней губы кровь. – Едва к челну подошла, как они на меня набросились, связали. Думали, спокойненько буду в лодке лежать, их дожидаться… Дождались теперь, твари!
И столько было в этих словах гнева, столько ничуть не наигранной ненависти, что князь лишь махнул рукой:
– Не на ту напали. Кстати, я на тебя думал. Что ты все это устроила.
– Я бы точно так же подумала, – красавица пригладила локоны, вернее – попыталась. Ветер не давал, трепал, разбрасывал по плечам каштаново-солнечным покрывалом.
– Они, видно, за нами давно следили, – собрав вражеское оружие, подал голос Гинтарс.
– Скорей, за боярами, – Рогнеда усмехнулась и одарила князя таким лукаво-дерзким взглядом, что у того захолонуло сердце. – Так ты пригласишь меня отужинать, пресветлый князь?
– Хоть сейчас… Сегодня!
Вообще-то не следовало так уж доверять этой разбойнице… но Довмонт все же поверил… хотя не совсем. О засаде и трупах он сразу же по возвращении поведал Степану, «полковнику», человеку, острому умом и весьма успешному в порученном ему деле.

Дева явилась в княжеские хоромы уже ближе к вечеру. Начинало смеркаться, выкатилась на небо серебряная луна, засверкали звезды. Сначала – тускло, потом все ярче и ярче.
Верный Гинтарс, встретив зеленоглазую красавицу у самых ворот, провел ее дальней галереей. В горнице уж был накрыт стол: пироги, кисель, дичь, разные вкусные заедки из далеких стран. И, конечно же, хмельной квас, медовуха… дорогое фряжское вино плескалось в серебряных кубках.
– А можно ухи? – испив вина, скромненько улыбнулась гостья. – А то я такая голодная! Прямо страх какая.
– Кушай, кушай, зая, – подсев поближе, Довмонт погладил Рогнеду по плечу, дождался, когда та похлебает ушицы и, прижав к себе, крепко поцеловал в губы.
Девушка не сопротивлялась. Наоборот, подалась, приникла к крепкой мужской груди и целовалась, целовалась, целовалась! Так истово, так настойчиво и сильно, словно хотела выпить князя до дна, словно это вот серебряный кубок.
Оба не хотели ждать, оба стремились слиться в едином порыве вот уже прямо сейчас, оставив на потом долгие и сладкие ласки…
– Ты поднимись, милая…
Довмонт задрал деве подол, лаская бедра, потом наклонил… чувствуя, как задергалось под ним податливое женское тело, такое молодое, упругое, гибкое… Красавица закричала, ничуть не стесняясь, а князь зарычал, довольно, дико и глухо, словно дорвавшийся до добычи зверь.
Потом оба расслабленно уселись за стол. Словно ничего и не произошло. Просто князь подтянул штаны, Рогнеда же одернула платье, точнее – варяжский плисовый сарафан, одетый на длинную шерстяную тунику. Зеленая ткань сарафана очень шла к ее глазам, таким невообразимо красивым, загадочным, манящим…
– Еще ухи будешь?
– Угу… Что-то снова проголодалась, да!
Князь не стал звать слуг, налил из котелка сам… Отпил квасу…
– А еще заедки тут сладкие.
– Я вижу. Но сначала лучше вина.
Выпили. Поболтали. Поцеловались. Но на этот раз действовали куда как медленнее: с чувством, с толком, с расстановкой. Князь осторожно расстегнул фибулы, снял сарафан… затем стянул через голову девы тунику, обнажив стройное белое тело, сильное, с упругой налитой грудью… Налившиеся любовным соком соски уже торчали, призывно и дерзко. Быстро сбросив одежду, князь накрыл их губами, поласкал языком, чувствуя в ответ неистовый трепет… И вот уже оба отдались на волю чувств, и тела их, и души слились, и лишь стоны доносились из горницы… а потом – всю ночь напролет – из княжьей опочивальни.

Рогнеда ушла рано утром, едва забрезжил рассвет. Накинув на голову капюшон, завернулась в плащ, исчезнув в промозглом утреннем тумане. Четверо мужчин в длинных, с глухими капюшонами, плащах, оглянувшись по сторонам, поспешно зашагали следом за девой, стараясь не потерять красотку из виду.
Немного погодя – да почти сразу же! – неприметный парнишка, по виду – мастеровой – шмыгнув носом, сдвинул шапку на затылок и задумчиво поковырял в носу. Потом повел плечом и шустренько припустил следом за четверыми… и девой.

* * *

– Это язычники, князь! – повинуясь радушному жесту, тиун уселся на лавку и продолжил доклад, стараясь донести до князя каждую свою мысль, пусть даже и не совсем понятную поначалу.
– Язычники? Не новгородцы?
– У всех убитых нет нательных крестов, у новгородцев они обязательно были бы. Мало того, раненые, я бы сказал, убили сами себя! Закололись ножами, верно, опасаясь пыток. Может быть, князь, это твои противники литвины подослали убийц?
– Может быть и так, – спокойно согласился Довмонт и, хлебнув теплого сбитня, спросил: – А что ты скажешь о девчонке? Той самой, за которой я попросил тебя последить.
– Пока ничего, – поскребя бороду, «полковник» развел руками. – Времени-то еще прошло – чуть. Я приставил к ней смышленого отрока, одного из лучших.
– И что же твой лучший разузнал? – язвительно осведомился князь. – Говоришь, по пятам за ней ходит?
Тиун прижал руку к сердцу:
– Так оно и есть! Вот и вчера проводил… до самых ворот твоих, княже… Прости, если злое слово молвил.
– Да чего же злого-то? – неожиданно усмехнулся Довмонт. – Ну, до моих ворот проследили… А что девица у меня делала – то я и без вас знаю! Иное дело, куда после пошла? Не на новгородское ли подворье?
– Скоро узнаем, князь. Мой человек доложит.
– Поскорей бы уж!
– Обещано – к вечеру.
– Добро, – потерев ладони, Довмонт дал понять посетителю, что больше его не задерживают, а, когда тот собрался откланяться, напомнил: – Если что интересное – сразу сюда, без всякого стеснения.
– Сделаем! – кланяясь, заверил тиун.

Он и впрямь выполнил свое слово, и даже гораздо быстрее обещанного. Довмонт только собрался почивать, отдохнуть после обедни, как покой его вдруг нарушил Гинтарс:
– Тиун пришел, княже! Ты велел его в любое время дня и ночи…
– Тиун? Ну, добро, – князь потянулся и, смачно зевнув, велел звать в горницу гостя.
Сам же тем временем приоделся, опоясался мечом, накинул на плечи плащ… но сразу же раздумал, сбросил – печи в хоромах топили исправно. Так и вышел в горницу, без плаща.
– Беда, княже! – с порога доложил Степан. – Отрок мой вернулся, сказал – девке конец приходит. Вот-вот!
– Что значит, конец? – предчувствуя недоброе, князь сурово сжал кулаки.
– Схватили ее какие-то люди. На тот берег перевезли… да зачали пытати!
– Пытать?! – дико сверкнув глазами, Довмонт вскочил на ноги. – Эй, Гинтарс, Любарт! Седлайте коней, поднимайте дружину…
– Всю-то дружину не надо, князь, – тихонько промолвил «полковник». – И дюжины воинов хватит. Тем более нам еще на челне плыть.

Переправились быстро, тиун уже подготовил челн, да и отыскать второй особого труда не составило. Не для кого-нибудь – для самого князя! Кто б рыпнулся – так отняли бы и силой.
После вчерашнего тумана дождило. Все небо затянули сиреневые тучи, правда, не особенно плотно – кое-где прорывалась сквозь облачные разрывы нежная сверкающая голубизна, разогретая золотистыми лучами осеннего солнца, вовсе не собиравшегося без боя сдаваться вьюжной и снежной старухе-зиме.
Привязав челн к стволу старой ивы, Довмонт с тиуном и воинами выбрались на берег и быстро направились к лесу. Сбросившие листву осины угрюмо корявились ветками на фоне промозглого серого неба, кривые разлапистые сосны напоминали каких-то древних чудовищ, хмурые сине-зеленые ели столпились столь густо, что едва можно было пройти.
Лес становился все гуще, но юный проводник Родько – «глаза и уши тиуна» – шагал вполне уверенно, соотносясь с одному ему ведомыми приметами. Вскоре впереди посветлело, послышались чьи-то голоса… и крик, полный ужаса и боли!
– Быстрей! – вытащив меч, приказал князь.
Да что и было приказывать, все и так уже почти бежали! Впереди снова раздался крик, точнее сказать – стон, протяжный и дикий, так стонет, умирая, раненый зверь. Кричала девушка… или ребенок.
В лицо Довмонта ударила мокрая еловая лапа. Хрустнула под ногами ветка. Крик вдруг резко оборвался, затих…
Князь и воины выбежали на небольшую поляну, посередине которой был вкопан высокий оструганный столб, весь забрызганный кровью и опутанный странной веревкою, уходившей к лежащей навзничь девушке, похоже, что уже мертвой. Худенькое белое тело, грязные волосы, кровь… Рядом – четверо гнусных типов с кнутами… при виде воинов стремглав кинувшиеся наутек.
– Догнать! – сунув меч в ножны, князь бросился к деве, приподнял, перевернул… И содрогнулся от ужаса!
Нет, это была не Рогнеда, а одна из княжьих рабынь, наложниц, после крещения отпущенная на свободу. Живот ее был вспорот, кишки вытащены и прибиты к столбу… вокруг которого несчастную и гнали кнутами, покуда не умерла – то ли от потери крови, то ли от болевого шока.
– Ах, милая… – поднимаясь, Довмонт стиснул зубы. – Ну, погоди, погоди… Хоть я и православный, но эта мерзость не останется неотомщенной! Никогда!
Из лесу уже вели пойманных палачей. Жаль, только двоих.
– Остальных пришлось убить, – виновато доложил Гинтарс. – Слишком уж быстро бежали.
Глянув на истерзанное тело, юноша побледнел и замолк. Подошедшие воины и тиун молча сверкали глазами, юного Родьку же от увиденного рвало в ближайших кустах. Гнетущую тишину, повисшую над поляной, прервал глухой стон, донесшийся из росшего рядом ельника.
Вопросительно посмотрев на князя, Гинтарс тотчас же бросился туда, прихватив с собой пару воинов.
Изловленные злодеи вели себя странно – не вырывались, не просили пощады, просто стояли, как статуи, уже готовые к смерти. В глазах их не было и следа раскаяния или страха.
– Вы расскажете всё, – щурясь, зловеще пообещал Довмонт. – Мы подвергнем вас тем же пыткам… Начнем вот с тебя!
Кунигас кивнул на одного из злодеев, крепкого и высокого парня с круглым, ничего не выражающим лицом и пустым взглядом:
– Возьмите его! Взрежьте живот, прибейте к столбу кишки. Ну!
Воины дернулись…
– Постой, князь! – прозвучал за спиной знакомый голос.
Довмонт обернулся:
– Рогнеда! Ты… Ты жива!
– Еще б немного – и была бы уже не жива, – грязная, с синяком на скуле и заплывшим глазом, разбойница неожиданно улыбнулась… впрочем, улыбка ее тут же сошла, уступив место скорби.
– Там еще мальчишка, наш слуга… рвет его, – тихо пояснил Гинтарс. – Они в ельнике были, связанные.
– Ждали своей участи, – Рогнеда невесело усмехнулась и, искоса взглянув на Довмонта, повысила голос: – Смертью ты их не испугаешь, князь. Даже самой лютой. Это же твои земляки – язычники-литовцы. А этот столб – идол, кумир. Они вырезали его уже здесь, ты глянь!
Вот тут только Довмонт посмотрел на столб повнимательней, разглядев вырезанную острым ножом дьявольски ухмыляющуюся маску!
– Пикуолис, – по-литовски промолвил Довмонт. – Никак ты не хочешь отстать от меня… Все правильно: сначала принести в жертву наложниц и слуг, потом – их господина. Так приятнее богу… Так вы к нему собрались, эй, дурни?
Кунигас хмуро посмотрел на злодеев и ухмыльнулся:
– Я знаю, кто вас послал. Не христианин Войшелк, нет… Тот не стал бы поганить свою душу. А вот давний мой враг Гердень… занявший нальшанский престол по воле Войшелка… Гердень – да!
– Что будем делать, княже? – подойдя, тихо спросил тиун. – Ты и в самом деле собираешься…
Довмонт дернул шеей:
– Нет! Тешить сатану я не стану… Лиходеев повесить… во-он на той сосне. Деву похоронить по-христиански. Вечером помолимся за нее и помянем… Рогнеда! Ты с нами?
– Если перевезете через реку – буду благодарна, – девушка передернула плечами, кажется, ее уже знобило, трясло.
– И все же я бы предложил…
– Нет, князь. У меня свои пути-дорожки. Но мы еще свидимся.
– Надеюсь. Идем!

Язычники приняли смерть стойко, без всяких эмоций. Так ничего и не сказали, ни единого слова не произнесли, даже не выругались.
– И чего тогда бежали? – удивился тиун.
– Наверное, все же хотели уйти, – Довмонт покачал головой, глядя, как ветер качает только что повешенные тела. – А, может, собирались сами убить себя, прийти в другой мир к своему господину. Это куда почетнее, когда сами… Пикуолис был бы доволен. Впрочем, он и сейчас доволен… правда, не всем… Эй! Отрока, слугу, не забудьте!
– Ведем уже, князь.
Все так же моросил дождь. Уныло махали лапами ели. Неведомо откуда взявшиеся вороны, истошно каркая, выклевывали повешенным глаза.

* * *

У ворот собственных хором Довмонта ждал неприятный сюрприз в виде посланцев князя Святослава Ярославича. Вели он себя вызывающе и нагло, не кланялись, даже толком не поприветствовали, десятник лишь буркнул сквозь зубы, мол, князь псковский тебя требует сей же час!
Довмонт нехорошо ухмыльнулся:
– А что же, грамота княжья при вас есть?
– А как же! Вот она.
Вытащив из-за пазухи свиток с привешенной восковой печатью, десятник протянул ее князю. Без всякого почтения протянул, будто какому-нибудь худородному простолюдину! Унизил перед собственными людьми, перед прохожими псковичами! Спускать такое было категорически нельзя – урон чести.
Довмонт и не спустил, скрестил на груди руки… и грамота княжеская упала в дородную грязь!
– Оружие наземь! – махнув рукой своим воинам, князь хмуро глянул на посланцев. – Все.
– Эй-й! – испуганно попятился десятник. Рыжеватая борода его задрожала, непонятно от чего – от гнева, обиды или страха.
– Я сказал – живо! – прикрикнул кунигас.
Тем временем Любарт с дружиною уже обступили посланцев со всех сторон, попробуй, рыпнись! Тут уж не до гонору. Острие копья уперлось десятнику в грудь.
– Ну, ладно, ладно, – оторопел тот. – Нас всего лишь послали, да.
Из-за угла, из-за забора, опоясывавшего соседнюю усадьбу, вдруг выскочил всадник на взмыленном гнедом скакуне. Проскакал, раскидывая копытами ошметки грязи, осадил коня перед Довмонтом, спешился:
– Слава богу, успел!
– Митрофан?! – узнал князь. – Ты как здесь?
– Тебя предупредить, княже!
Молодой боярин Митрофан Окуньев был из тех людей, заговорщиков, что совсем недавно уговаривали Довмонта против Святослава. И ведь уговорили! Однако, по всему видать – протекло где-то.
– Святослав-князь в поруб тебя бросить задумал, – отдышавшись, промолвил Митрофан. – Как многих из нас. Нас – по навету, тебя – по Герденя-князя письму.
– Что?! – изумился Довмонт. – Гердень во Псков пишет?
– О том письме мы узнали, – боярин довольно пригладил бороду. – Войшелк через него говорит. Мол, как властелин Литвы, ищу союза со Псковом супротив орденских немцев. Мол, отца моего Миндовга вы уважали, уважьте и меня – предателя подлого и убийцу… это он про тебя так! – выдайте немедля посланцам Герденя-князя!
– Вот оно ка-ак… – выслушав, задумчиво произнес князь. – А Святослав, значит, повелся…
– Что-что сделал?
– А, не вникай… Надо действовать! Быстро и решительно. Прямо сейчас… – сплюнув, Довмонт махнул рукой. – Захватить мосты, телеграф, вокзалы… Тьфу! Кром, кремль захватить. Сил хватит?
Окуньев повеселел:
– С твоей-то дружиной – вполне!
– Тогда чего же мы ждем? Эй, воины! Седлайте коней, готовьте копья!

Столь быстрых действий заговорщиков в кроме-кремле не ждали. Скорее всего, потому что вообще ничего не знали о заговоре, точнее говоря, не знали ничего конкретного. Митрофан Окуньев для воротной стражи казался вне подозрений. Боярин и подъехал к воротам, весь такой гордый, надменный. Сиял на голове шлем, светлую бороду трепал ветер.
– Эй, отворяй! Тимофей-князь пред очи Святослава Ярославича доставлен!
Позади Митрофана, на смирном гнедом коньке, понурясь, сидел Довмонт. С непокрытой головой, без оружия, без кольчуги, он всем своим видом выражал полное смирение… как и положено новоиспеченному христианину. Опального князя конвоировали-охраняли воины – дюжина добрых молодцев, вооруженных короткими копьями и мечами.
– А Бердята-десятник где? – тряхнув рыжеватою бородой, глянул с воротной башни осанистый начальник стражи. Недоверчиво этак глянул, прищурясь, хотя Митрофана узнал, чего уж.
– Бердята имущество описывать остался, со людищи, – ловко вывернулся боярин. – А князь мне наказал Тимофея вести – вот я и веду… а ты не даешь, мешаешь.
– Да как же я мешаю-то? – смутился-озадачился страж. Князь Святослав Ярославич хоть нраву был и тихого, однако на расправу был иногда скор и очень даже крут. Из тех, их тех князь, про кого говорено, будто в тихом омуте черти водятся. Сегодня одно на уме, завтра – другое.
– Святослав Ярославич наказал, чтоб побыстрее!
– Да отворяю уж, отворяю… Эй, вы там!
Начальник стражи отошел от края башни и – слышно было – заорал на своих воинов. Натужно скрипя, поднялась воротная решетка… Довмонт непроизвольно передернул плечами: вот проедут воины, решетка опустится – и в западне.
Оглянулся князь – ну, где же купец, где воины? Где? Неужели не успели… Ан нет! Вот они! Показались…
Загрохотали по деревянному мостику накрытые рогожками возы. Возы сопровождали воины – а как же, времена лихие. Правда, воинов, может, было куда больше, чем нужно для охраны обоза. Впрочем, торговый гость Окинфей Акулов лично спешился у самых ворот, поклонился:
– Ко князю Святославу с подарками!
– Мы должны осмотреть обоз! – выбежал из ворот начальник стражи, следом за ним – и с полдюжины воинов и еще какие-то служки. – Сам понимаешь, купец, таков уж порядок.
Окинфей скрестил на груди руки:
– Понимаю. Смотри! Посейчас поближе подъедем.
Вновь загрохотали возы… И надо же так случиться – у первого же воза колесо отвалилось, едва под решетку въехал. Отвалилось, покатилось по мосточку, подпрыгивая. За колесом приказчики кинулись:
– Лови его, догоняй!
Приказчикам на помощь – воины. Суматоха вышла. Ор, шум, гам! В этой-то суматохе и скрутили воины князя воротных. Те и опомниться не успели, как выпрыгнули из-под рогожек вооруженные дружинники, как высокий темноволосый воин в золоченом шлеме приставил наконечник копья к шее обезоруженного начальника стражи:
– Ты Пскову-граду иль Святославу-князю служишь? – натянув припасенную в одном из возов кольчугу, грозно вопросил Довмонт.
– П-пскову… – страж просипел натужно, однако гонору не потерял. – Ты мятежник, князь. И ты, Митрофан-боярин… и ты, Окинфей-гость…
– И я тоже, по-твоему, мятежник? А, Путята? – вставил свое слово подъехавший верхом на черном коне важный господин в богатом плаще и собольей шапке.
– Боярин Козьма Никифорыч! – ахнув, узнал страж. – И ты с ними? Но как же… как же так…
– Мы не заговорщики, Путята… Да уберите вы копье!
– Убери, Любарт, – махнул рукой Довмонт, с любопытством прислушиваясь к разговору.
– Мы не заговорщики! – боярин Козьма Косорыл важно притопнул ногою. – Мы лишь исполняем волю псковичей! Пусть будет так, как решит вече. Давно ли Святослав-князь его собирал?
– Давно-о-о-о… – озадаченно протянув, Путята тут же заулыбался. – Все правильно, боярин. Пусть вече решит! На то оно и вече, верно я говорю?

Еще имелась личная дружина Святослава. Верные воины, охранявшие княжеские покои и весь двор. Заговорщики не хотели лишней крови, а потому, используя подкупленных слуг, первым делом пробрались в светлицу княгини… А уже потом Довмонт вошел к палаты князя. Якобы под конвоем.
Святослав Ярославич встретил его надменной насмешкою:
– А, привели? Я знаю всё! Ты, Тимофей-князь, якшался с заговорщиками… мне доложили. Я буду судить тебя…
– Не тебе меня судить, – ухмыльнувшись, Довмонт вытащил меч. – Твоя семья у нас, Святослав Ярославич! И жена, и дети… Ты ведь хочешь, чтоб с ними ничего не случилось?
Сухое, вытянутое лицо князя исказилось гримасой гнева и ужаса:
– Ты… ты не посмеешь! Ты же православный… христианин…
– Я недавний язычник. Кстати, есть такие христиане, что куда хуже язычников.
– Что вы хотите? Чтобы я ушел? – нервно дернув шеей, завизжал Святослав. – Или… убьете…
– Нет! – Довмонт-Тимофей переглянулся с соратниками. – Мы хотим лишь одного. Чтоб ты уважил решение веча.
– Что-о? Слушать худых мужиков вечников? – с ненавистью выкрикнул Святослав. – Я – князь! И ты, Тимофей – князь… путь и неверный. А они… этот подлый сброд, чернь… Ненавижу!
– И тем не менее придется подчиниться. Ты ведь любишь свою семью?

Отстранив князя Святослава Ярославича от власти, заговорщики сразу же собрали городское вече, где – с помощью «боярского лобби» избрали нового князя – Довмонта, в крещении Тимофея. Поклявшись на Библии охранять псковские вольности, бывший неистовый язычник кротко отстоял праздничную службу в церкви Святой Троицы, а уж потом отметил свое избрание добрым и веселым пиром. Впрочем, все же не таким веселым, как хотелось бы…
Как и все заговорщики, Довмонт хорошо понимал, что Ярослав Ярославич Тверской, отец низложенного Святослава, конечно же сделает все, чтобы восстановить своего сына в правах псковского князя! К тому же еще и новгородцы… Ох, уж этот «старший брат»…
Со старшим братом надо было что-то думать, не упуская из виду и мстительного тверского князя Ярослава, кстати сказать, приходившегося знаменитому Александру Грозные Очи (в будущем – Невскому) младшим братцем. Насколько помнил Игорь, Невский как раз в это время по уши завяз в ордынских, вернее – в ордынско-русских делах, и ему было не до отношений Новгорода, Твери и Пскова.
Как понял Игорь-Довмонт из рассказов псковских бояр и купцов, Ярослав-князь на душу был трусоват, и если кого-то и бивал, то исключительно большими силами, а чаще – с кем-нибудь в союзе. Вот хотя бы с братцем своим, Александром, великим владимирским князем, по татарской воле, на Руси – главным.

– Стар уже Александр-князь, – качал головой боярин Козьма Косорыл. – Нет той прыти, что ранее. Да и братца своего, Ярослава, не очень-то Александр жалует. Скорей уж, с новгородцами Ярослав сговорится.
– И новгородцы «пригород» свой вот так запросто пожгут? – не поверил Довмонт. – Ну, ведь Псков-то пока Новгороду подчиняется… пусть и не во всем.
– У Новгорода – своя хитрость, – сказал молодой, но не по годам умный, боярин Митрофан Окуньев. Взяв с полки щипчики, аккуратно снял нагар с горевшей свечки.
Лучшие представители псковского народного собрания – веча – ныне задержались у князя до глубокой ночи – все обсуждали, как быть с возможной «ответкой» Ярослава. Ну, ведь вступится же он за сынка своего обиженного, не может же не вступиться!
– А, может, и не вступится! – аппетитно хлобыстнув квасу из большой деревянной кружки, хмыкнул Косорыл. – Новгорода забоится…
Митрофан сверкнул взором:
– А коли договорится Ярослав с новгородцами? Мол, как бы сына-то во Псков вернуть?
– Вот! – боярин Козьма пристукнул ладонью по столу. – Ежели договорится, ежели новгородцы ему мешать не будут… мало того – войско в помощь пришлют… Тогда мало нам не покажется, други!
Бояре переглянулись… а Довмонт неожиданно улыбнулся:
– Надо просто не дать им сговориться. Сделать так, чтоб Новгород Ярослава не поддержал. Всего-то делов!
– Да, но…
– Справимся! – осадил князь. – К примеру, чего новгородцы давно хотят?
Боярин Митрофан почесал бороду:
– Известно чего. Игумнами по обителям псковским людищей своих посадить. Об том архиепископ давно мечтает.
– Так надо им в этом помочь, – хмыкнув, Довмонт обвел присутствующих веселым и каким-то бесшабашным взглядом, вселяя в поникшие было души уверенность и радость. – Не в каждый монастырь, конечно, но… Пойдем на уступки! Симеон, отец – поедешь в Новгород, к архиепископу? Поговоришь про игуменов.
Святой отец перекрестился и благостно покивал:
– Инда, съезжу. За-ради Пскова-града да веры святой православной для.
– Вот и славненько, – потерев руки, Довмонт задал еще один вопрос: – А что, новгородских торговых гостей во Пскове сейчас нету?
– Да как же нету-то, княже?! Вот хоть Анкудин Бореев, со Славенского конца, известный торговый гость. Правда, он вскорости уходить собирается… сказал – до холодов.
– До холодов, говорите? Угу-у…

* * *

Торговый гость Анкудин Бореев сын Щукин, с улицы Славной в Новгороде Великом был человек не последний. Ну конечно, в «сто золотых поясов» не входил – чай, не боярин – однако вес и слово на общегородском вече имел, а также владел двумя десятками лодей, вел активную торговлю с Полоцком, Литвою и шведами, а совсем недавно был избран казначеем Ивановского Ста – богатого и влиятельного новгородского купеческого союза, хранившего свою казну в церкви Иоанна на Опоках.
Имея сотню приказчиков, купец, как истинный новгородец, любил и сам пройтись с караваном… вот как сейчас. Дела у Анкудина нынче складывались на редкость удачно, удалось не только распродать товары в Полоцке и Литве, но и заключить взаимовыгодную сделку с людьми архиепископа Дерптского – разумеется, в обход Ганзы. Воск для свечей, пенька, кожи – это от Бореева. Оружие, шведская медь в крицах, олово и свинец – от архиепископа. Хоть римский папа таковые сделки и запретил особой своей буллой, но… свой-то карман завсегда ближе! Тем более – соседи. Так что Анкудин Бореев сын Щукин имел все основания быть собою довольным. Тем более и до родных-то мест уже оставалось совсем ничего. Подняться вверх по Великой реке, там – волоками – до Ловати, а там уж мимо Русы да через Ильмень-озеро да в Волхов – домой.
Речные мелкосидящие ладейки купца – насады – тронулись в путь утром, на заре. Погода весьма благоприятствовала торговцам, небо было светло-голубым, чистым, а выглянувшее из-за дальнего леса солнышко окрасило багрянцем и ярким золотом росшие по берегам реки клены.
– Эко, красиво-то как! – стоя на носу судна, заценил Анкудин. – Лепо! Ах, как лепо-то… ох!
Последнее восклицание купца относилось не к природным красотам, а к появившимся на излучине всадникам, явно настроенным не очень-то мирно. Вот уже послышался молодецкий посвист, полетели с берегов злые свистящие стрелы…
– Держаться середины реки, – приказал купец. – Готовиться к бою.
Держаться середины… Ага! Если б река-то была широка… а тут – верховья, мелей полно, перекатов, бродов…
– Лиходеи, батюшка, и ране тут поджидали, – пояснил один из приказчиков, худощавый мужик с редкой рыжей бородою – Ефим Перехлест.
Бореев сын отмахнулся:
– Знаю! Однако же князь псковский их завсегда приводил в чувство! Приводил, да… А ныне, видать, некому.
– Ой, лиходеев-то, батюшко! И откудова токмо взялось столько? Ой, не сладим… Может, батюшко, откупиться?
– Может, и откупимся… – купец хмуро высморкался в рукав и шмыгнул носом. – Поглядим.
Платить лиходеям не хотелось. Однако выхода, похоже, не было. Ну, не сражаться же! Слишком уж силы неравны… да была б еще река, а то – одни перекаты да мели. Воины у купца, конечно, имелись… но маловато для такой орды, маловато! В такое время-то разбойнички уже не шибко-то озорничали – осень, скоро и дорог не будет. Однако эти-то вот взялись откуда-то! Видать, прознали…
– Платить будем, – глянув на воткнувшуюся в борт судна стрелу, вздохнул Анкудин. – Деваться некуда. Мои люди мне дороги.
– Понял, – приказчик старательно не показывал радость. – Платить так платить.
Платить… Бог еще знает, чем удовлетворятся лиходеи? Хорошо бы четвертью… А вдруг да запросят треть? Или, хуже того – половину? Ах, не повезло-то как… Как не повезло, господи-и-и-и…
Где-то на левом берегу, за кленовой рощей, вдруг прозвучал рог! И тотчас же появились всадники в кольчугах, в ярких плащах и сверкающих шлемах. Это были явно не разбойники. Явно войско, дружина… и Анкудин догадывался, чья. Догадывался… и радовался! Правда, не рановато ли радоваться-то было?
Да нет, не рановато… Появившиеся на берегу дружинники с наскока врезались в толпу лиходеев. Донесся звон мечей… послышались крики…

– Громче орите! – укрывшись за ивою, Довмонт с доброй усмешкой взглянул на Рогнеду. – Спасибо, что помогла… И откуда у тебя столько людишек?
– Да есть, – разбойница улыбнулась и поправила на плечах шелковый темно-голубой плащ, стоивший примерно как весь доспех Довмонта с конем в придачу. Да уж, эта юная особа любила приодеться… Впрочем, а какая же женщина не любит?
– Мы свое дело сделали, княже. Не забудь заплатить.
– Не волнуйся, не кину. Расплачусь чин чином, как обещал, – расхохотался князь. – Ну, прощай, востроглазая. Захаживай в гости.
– Загляну как-нибудь, – Рогнеда лукаво ухмыльнулась и пришпорила коня. – Коль охота будет.
– Заглянешь, – глядя ей вслед, протянул Довмонт. – Куда ты денешься-то…
– Князь! – верный Гинтарс осадил коня рядом. – Там эти… купцы…
– Купцы – это хорошо! Пойдем, поболтаем.

Князь Ярослав Ярославич Тверской не нашел поддержки в Новгороде. Помощи никакой не оказали, войска не дали, наоборот, издевались даже, говаривали – коли у тебя, князь, две головы, так иди на Довмонта, пожалуй!

* * *

С Ярославом Тверским вроде как-то обошлось, однако как-то под вечер в город явился вестник, принес известие из Литвы – нальшанский князь Гердень собирает войско, собирается воевать Псков!
– Ох, не Гердень это, – погладив рукоять меча, задумчиво промолвил Довмонт. – Сам бы не осмелился – Войшелк за ним стоит. Хочет показать свою силу.
– Послы Войшелка уже в Новгороде, – боярин Козьма Косорыл тревожно покусал ус. – Гости торговые доложили. Как бы и братец старшой с Литвой вместе на нас, сирых, не навалился. Могут!
– Могут, – спокойно согласился князь. – Однако бояре новгородские – народ расчетливый. Жар чужими руками загребать любят. Тем более все купечество их – за нас стоять будет. А бояре, сто золотых поясов, те да – думаю, будут ждать литовского похода. А потом – поглядят!
– Значит, надо готовиться к осаде! – боярин повел плечом. – И защищаться крепко. Иначе – несдобровать.
– Несдобровать, – кивнув, Довмонт неожиданно улыбнулся. – А вот к осаде готовиться не будем. Сами в поход пойдем! На Герденя. Его разгромим – другие куда осторожней станут.

* * *

Когда Довмонт осадил Нальшаны, Гердень-князь с большей частью дружины находился в Утене. В Нальшанах же помнили Даумантаса как мудрого и справедливого правителя, а потому, при виде княжьего войска в крепости тут же случился мятеж, и скоро ворота были распахнуты настежь.
Первыми князя встретил… жрец Будивид! Старый интриган все еще играл во властные игры, предавая всех и вся, разве что кроме богов… но и насчет этого Довмонт нынче не был так уж уверен.
Жрец улыбался. Все та же туника до самых пят. Дорогой, с золотыми бляшками, пояс, посох с навершием из черепа козла, на шее – ожерелье из мертвых птичьих голов. Кустистые брови, пронзительный взгляд, морщинистое, изборожденное пороками лицо с горбатым, словно клюв хищной птицы, носом.
Позади криве младшие жрецы и слуги вели на веревках красивую женщину и двух детей. Судя по богатой одежде, это не были простые люди… Да и Довмонт уже узнал пленников – все же они приходились ему родственниками. Супруга Герденя-князя и двое его сыновей!
– Пытались уйти подземным ходом, – забыв о полученном от князя ударе, подобострастно доложил жрец. – Я не дал! Все для тебя, князь.
– Я тронут. – Презрительно скривив губы, Довмонт перевел взгляд на пленных: – Ну, здравствуй, Евпраксия.
– Здравствуй, племянник Довмонт.
Красивое лицо княгини не выражало никаких чувств, и особого страха в голосе не было… разве что – за детей. Однако серые глаза ее вдруг вспыхнули ненавистью, едва только вновь подал голос жрец.
– Ты знаешь, что делать с ними, Даумантас, – пригладив бороду, с нажимом произнес Будивид. – Поистине – достойный подарок! Наши великие боги примут его… и помогут тебе стать властелином всех литовских земель! Чем ты хуже Миндовга или Войшелка?
Жрец искушал и знал – чем. Властью! Действительно, Даумантас-Довмонт ничем не хуже других. Если бы князь оставался все тем же неистовым язычником, каким был раньше, он, несомненно, прислушался бы к словам криве. И жена, и дети Герденя закончили бы жизнь на жертвеннике в священной роще! Это понравилось бы многим, да и боги бы помогли – чем черт не шутит? – может, и стал бы Довмонт новым королем Литвы… Если бы был язычником, если б не ведал слово и милосердие Христа. И если бы не Игорь.
Правда, отпускать высокопоставленных пленных князь вовсе не собирался… Но принести их в жертву… Как бы не так! Выказать свое жестокосердие, потешить бесов – вот уж нет. Хватит и Миндовга с детьми.
– Высокородных пленных отправить с полоном во Псков, – быстро распорядился Довмонт. – Относиться с почтением, охранять.
– Но, князь… – Будивид гневно пристукнул посохом. – Помни – ты теряешь свой шанс.
– А этих – повесить! – вскочив в седло, князь махнул рукой и, не оглядываясь, поскакал прочь, к дружине, словно хотел стряхнуть с себя остатки своего языческого прошлого, все еще тянувшего к бывшему нальшанскому властелину свои грязные окровавленные лапы.
Действительно, хватит уже и Миндовга… Православие – это было по-настоящему, всерьез… для самого князя… и – Игоря. Слово Христа – единственное, что позволило Игорю Ранчису выжить, не раствориться в душе неистового язычника кунигаса, а растворить его темную душу в своей.

Отправив полон в сопровождении большей части войска под командованием верного боярина Любарта, Довмонт выжег по пути пару местечек и подался домой налегке, с малой дружиной. Позади князь велел выставить тайную сторожу, наказав им возвращаться самим через три дня. Стражники догнали князя уже через день, доложив о войске Герденя, что уже шло по пятам дружины.
– Около семи сотен воинов, князь! Не только Гердень, еще и другие князья с ним.
– Опомнился, олень чертов, – Довмонт неприязненно скривился и покусал губу. – Ладно, подумаем, что с ними со всеми делать. Семьсот человек, говоришь?
Дружина Довмонта уже стояла на Даугаве-реке, близ перевоза. До Пскова совсем уже недалеко, да… но ведь можно и не дойти, коли головой не думать.

Когда воины Герденя подошли к перевозу, они не увидели никого и спешно стали рубить плоты – к переправе, надеясь догнать Довмонта еще до пределов псковской земли. Едва только плоты достигли середины реки, как с противоположного берега посыпались тучи стрел: то были лучники Довмонта, оставленные в засаде!
Сам псковский князь с частью дружины тоже был в засаде. Только на том же берегу, что и Гердень, лишь чуточку левей, в ивняке. Сидел, терпеливо выжидая удобный момент…
– Князь! Плоты разворачиваются!
– Вижу, Гинтарс… Ну, что же – пора! Да помогут нам Бог и Пресвятая Дева.

Гердень, как видно, дал команду переправиться в другом месте, или придумал что-нибудь еще, это было сейчас неважно. Всадники Довмонта во главе со своим неистовым князем уже вылетели из засады, взяв в копья ничего не подозревавших врагов. Ну да, ну да, такой наглости они уж никак не ожидали, думали, что псковичи, взяв богатый полон, улепетывают со всех ног. Вообще-то так оно и было… отчасти.
Первые ряды врагов были смяты сразу же, и князь, не давая Герденю опомниться, ринулся к реке, где на низком берегу беспорядочно толпились литовцы… а также новогрудцы, полочане и все прочие.
Довмонт налетел, словно ураган! Взяв часть врагов на копья, дружина взялась за мечи, и сам князь скрестил клинок с каким-то боярином, судя по вытянутому шлему, добротной кольчуге и красному миндалевидному щиту – полочанином.
Первый же удар высек из мечей искры, а затем пошла неистовая рубка, затянувшаяся надолго: и князь, и боярин не уступали друг другу ни в чем, их злые жеребцы – тоже. Кони ржали, толкая друг друга грудью, всадники били мечами о щиты, и никто не мог победить, нанести решающий победный удар. Пару раз довмонтов клинок скользнул по боярскому шлему, едва не порвав кольчугу, но и соперник чуть было не угодил острием меча князю в глаз. Довмонт вовремя прикрылся щитом и снова ударил… и тут вражеский конь споткнулся, завернул влево, и князь тотчас же поднял своего жеребца на дыбы, бросил вперед, повалив боярскую лошадь и всадника наземь…
А дальше к упавшему уже подбежали дружинники, выбили меч…
– Не убивать! – спешившись, приказал Довмонт.
Подойдя к поверженному врагу, он неожиданно улбнулся:
– Ты славно сражался, боярин.
– Я не боярин, – пытаясь утереть разбитую губу латной перчаткой, хмуро промолвил враг. – Служилый человек.
– Нет, боярин, – князь убрал меч в ножны и, довольно щурясь, обозрел убегающие толпы врагов. Да, те не выдержали атаки – бросились стремглав, кто куда, во главе со своим князем!
– Не преследовать! – приказал Довмонт. – Трубить отступление. Уходим как можно быстрей!
– Но Гердень уйдет!
– Да и черт с ним. Жизни моих воинов куда дороже… Да хватит тут разлагольствовать – живо трубите отход! А ты, боярин… – князь перевел взгляд на врага. – Боярин, боярин… ты можешь им стать. На моей службе! Или тебя что-то держит у Герденя?
– Мой князь – Шварн!
– Тем более Шварн! Не все же в слугах ходить. Подумай… А пока же – ты волен, как птица. Захочешь – догонишь. Прощай… или – до скорой встречи.

Служилый человек князя Шварна Даниловича – звали его Егорий Перемет – нагнал князя уже у самого Пскова. Был принят на службу, женился и получил небольшой удел, не раз и не два выказывая в походах всю свою верность.

* * *

Весна в этом году выдалась ранняя, снег стаял быстро, и так же быстро высохли дорожки-пути. Еще зимой Довмонт-князь снова хаживал в литовские земли, с псковичами и с новгородцами. Взял большой полон, но с Герденем скрестить мечи не удалось – оставалась надежда на весну и лето.
Личная дружина князя уже насчитывала около трех сотен воинов, плюс охочие воинские люди – псковичи и новгородцы. После нескольких литовских походов в Новгороде Великом Тимофея-Довмонта зауважали и почитали за честь идти в поход под его стягом.
Гердень на этот раз действовал хитро: бросив на воевод Нальшаны и Утену, рыскал со своей дружиной по лесам, атаковал внезапно и так же внезапно уходил, как уползает змея, нанесшая укол ядовитым жалом.

– Он нападет сегодня, – посмотрев на хмурое небо, негромко промолвил Довмонт. – Обязательно нападет. Думаю, ближе к ночи.
– Почему именно так? – верный боярин, потрепав по холке коня, Любарт искоса посмотрел на князя. – Может быть – завтра?
Довмонт дернул шеей:
– Нет. Гердень не будет ждать, зная, что его враг – я! – ухожу с богатой добычей. Его люди наверняка наблюдали за бродом. Видели, что большая часть войска ушла. Так что ждем гостей, дружище Любарт! Да, твои люди выполнили мой приказ?
– Все сделали, княже. Выкопали, как ты и сказал, глубокие ямы.
– Славно, славно, – князь потер руки и улыбнулся. – Ну, приходи, Гердень-князь. Приходи!
Пробился сквозь облака тоненький солнечный лучик, упал на шлем князя, сверкнул, как знамение удачи.

Враги появились внезапно. Хоть их и ждали, но все-таки… Едва нижний край выглянувшего из-за туч солнца коснулся вершин вековых дубов, как из дубравы наметом вылетели всадники. Затрубил рог, послышались крики и устрашающий вой: воины нового нальшанского кунигаса стремительно атаковали военный лагерь псковичей, расположенный на плоской излучине Даугавы-Двины. Издалека казалось – лагерь как лагерь. Походные палатки, шатры, шалаши. Десяток горящих костров, часовые…
Ворвавшиеся в лагерь воины топтали копытами шатры! Швыряли в палатки факелы, рубили сидевших у костра… Только это оказались не люди – чучела! Шатры же и палатки были пусты! Никого! Полное безлюдье… Куда же делись враги?
Гердень-князь заворотил коня, землистое лицо его исказилось злобой.
– Где же они? Где? – в бешенстве хлестнув плетью подвернувшегося под руку слугу, завопил кунигас. – Вы мне что докладывали, а?
– Но, господин…
– Найти! Отыскать! Они не могли уйти далеко… Если не найдете, я вас…
– Вон они, князь! – истошно закричал какой-то молодой воин, указывая рукой на заросли ивняка у заливного луга. – Уходят! К лесу бегут!
– Убегают, трусы! Ну-ну, – довольно хмыкнув, кунигас тут же послал часть дружины наперерез.
Всадники в тяжелых пластинчатых бронях – лучшие витязи Герденя – погнали коней через луг. Неслись так, что трава летела из-под копыт… Быстрее! Быстрее! Скорей…
Оп! Всадники вдруг споткнулись. Лошади падали, проваливались, хрипели и ржали, ломая ноги и шеи. Кто-то из вылетевших из седел всадников поднялся… а кто-то – и нет.
– Засада! – прозвучал запоздалый крик. – Засада! Тут ямы везде… колья…
А со стороны леса уже неслась кованая рать Довмонта! Развевались знамена, сверкали кольчуги и шлемы, разноцветные попоны и чепраки превращали коней в сказочных драконов. Задрожала земля… Впереди на гнедом коне скакал широкоплечий мужчина в немецком панцире и золоченом шлеме. Алый плащ развевался за его плечами, в руке сверкал меч, треугольный щит был расписан золотым и зеленым – цветами Утены и Нальшан, цветами князя Довмонта.
– Вот он! – узнав своего заклятого врага, Гердень покусал тонкие губы. Подозвав лучника, выхватил у того лук, послал пару стрел… сколько успел. Стрелял метко – все стрелы воткнулись в щит, задрожали!
Довмонт ловко обрубил их древки мечом и, взвив коня на дыбы, ударил. Таким ударом противника обычно разваливают надвое, словно сноп ржи или тряпичную куклу. Однако Гердень был не лыком шит, уклонился и тут же нанес ответный удар, целя врагу в лицо, не прикрытое забралом. Промахнулся… лишь чуть срезал бороду…
– Цирюльником тебе быть! – громко расхохотался Довмонт. – Ловко стрижешь, однако.
И снова удар. И звон. И хриплое ржание… Кони тоже бились – кусали, лягали друг друга копытами, злобный жеребец Герденя даже чуть было не дотянулся до колена Довмонта… и псковский князь с досадой хватанул вражеского коня щитом по лбу! Ударил с такой силою, что жеребец от неожиданности присел и завалился на бок, поднимая собою всадника.
Выказывая все свое благородство, князь немедленно спешился, ожидая, когда соперник поднимется на ноги и можно будет продолжить бой пешими. В своей победе Довмонт-Тимофей нисколько не сомневался, знал – Гердень плохой боец, слишком уж эмоциональный, злобный, порывистый.
– Ну, вставай! Поднимайся же. Что, мне тебе руку подать?
Гердень не откликался. Как вылетел из седла, так и лежал в нелепой позе…
– Эй, эй! – заподозрив неладное, Довмонт-князь опустился на колено, протянул руку… Точнее – это Игорь определял. Там нечего было определять – жилка на шее поверженного врага не билась, да и сама шея оказалась как-то неестественно вывернутой…
– Помер, – подскочив, тряхнул головой верный Гинтарс. – Сломал себе шею таки!
– Ну, что же… – сунув меч в ножны, Довмонт покачал головою. – Бог прибрал. Так бы сказал сейчас Симеон-отче.

Умер Гердень-князь… или – погиб в бою, так уж сказать лучше. Его же вдова и дети так и остались на Руси, где жили в чести и довольстве, а один из сыновей Герденя, Андрей, приняв монашеский постриг, даже стал тверским епископом! А ведь мог бы кончить свои дни на жертвеннике, как «подарок» поганым языческим истуканам. Если бы не Довмонт… не Игорь…

Так вот и начал княжить во Пскове бывший неистовый литовский кунигас. Время от времени встречался с Рогнедою, не чурался и иных дев, однако же все время помнил об Ольге. Все вспоминал предсказание Сауле, юной куршской жрицы: «Ты обязательно встретишься с нею, князь!»
«Обязательно встретишься!» Скорей бы уже, скорей…
Мечтая о встрече, князь… Игорь… частенько видел сны о той, будущей жизни, уже, откровенно говоря, и не его. Жизни, в которой Игорь Ранчис женился-таки на своей любимой девушке Ольге, где все были живы и счастливы. Проклятье Миндовга исчезло… Исчезло именно потому, что калька с души Игоря Ранчиса оставалась здесь, в теле новоявленного псковского князя. И нельзя было ничего изменить… оставалось лишь дожидаться любимой. Сауле ведь предсказала… а эта дева не бросала слова зря!